Старший хмыкнул, все еще полный сомнений, но понимающий, что он вынужден ей верить. Хотя бы потому, что другие варианты устраивали его гораздо меньше.

К восходу солнца гости тесной гурьбой двинулись на выход из черного дома. Самый тихий, тот, что сидел дальше всех и который сейчас шел последним, спросил Машу:

– Получается, предаешь своего?

– Главное, что я себя не предаю, – ответила Властительница. – Да вы и сами шли сюда, чтобы предать. Разве нет? И вам повезло, что встретили меня, а не его. Теперь я сделаю за вас грязную работу. Топайте уже, нечего мне тут…

И в спину, но чтоб не слышал:

– Моралист ты гребаный, так тебя растак.

С каждым шагом удаляющихся чужаков лицо невыспавшейся Маши становилось светлее. Она широко улыбалась, потому что понимала – этой ночью совершенно случайно перевернула все с ног на голову, причем именно так, как ей и хотелось.

Она вернулась к дому, открыла дверь и втолкнула внутрь Прыткого, нечаянно оказавшегося у нее на пути. Уже внутри прижалась к нему, нашла своими губами его губы. Парень оттолкнул Машу и она засмеялась.

– Что, Прыткий, сукин ты сын! Не растерял еще преданность начальнику?

И снова порывисто чмокнула его в губы, насмехаясь над злым, но бессильным протестом. Парень утерся рукавом, отошел на пару шагов.

– Там семья.

– Какая еще семья? – радость на ее лице сменилась недовольством. – Что вам вечно от меня надо? Я спать хочу!

Но вздохнула и вышла обратно на улицу, посмотрела на мужчину, поставленного на колени прямо в снег. Рядом – женщина и несколько ребятишек. Все они были под прицелами арбалетов, которые сжимали в руках бойцы Прыткого.

– В чем дело?

– Это их ночью из дома выселили, – пояснил Прыткий.

– И что? Гости ушли, пусть возвращаются в свой дом.

– Да, но… Этот, – парень указал на хмурого мужчину с разбитой губой, стоящего на коленях, – оказал сопротивление. Напал на моих людей и одному нос расквасил.

Маша еще раз вздохнула – тяжко, с жалостью к самой себе и недовольством из-за того, что сейчас надо будет принимать решение, за которое ее станут ненавидеть еще больше. “Да все равно. Плевать!”

– В расход его.

– К-как?

– В прорубь.

Жена заголосила, дети испуганно сжались в кучку, прижимаясь к старшей сестре.

– Женщину отдать тому, кто еще своей не обзавелся. И дочь – ту, что повзрослее – тоже. Остальных раздать по семьям. Если кто возьмет.

Развернулась и спокойно пошла домой. Она и в самом деле очень устала.

Проснулась Маша ближе к вечеру, с больной головой. Подумала, что ей стоит завязывать с ягодной настойкой. Вышла на улицу, зачерпнула горсть свежего снега, размазывая его по лицу. Посмотрела на своего охранника. “Пора доламывать Прыткого. Уверенность он уже растерял, осталось поднажать немного и на все будет согласный”.

– А ты помнишь девчонку, которая была с Говорящим до меня? Конопатую.

Он посмотрел на Машу удивленно.

– Я раньше не был приближенным, у меня и дом далеко, на другой стороне гнезда.

– Что, неужели не видал ее?

– Видел, конечно. Мелькала иногда рыжей копной.

– Красивая?

– Мала еще. Хотя, Говорящий же ее пользовал. Вроде не дурна собой, а что?

– Думаю – чего в ней такого особенного? Кроме… Но это тебе не нужно знать.

– Да мне и остальное знать не обязательно, – проворчал он. – Сбежала и сбежала, подумаешь. Не помню даже – куда?

– К Южному базару усвистала. Вот еще непонятное местечко! Что там такое? Почему люди туда идут? Или в зону бегут, чтобы обратиться, или сразу к Южному базару.

– За лучшей жизнью, видать.

– Как бы нам их лучшая жизнь боком не вышла…

– Это ты к чему?

– К тому, что гнезда на севере свои порядки наводить собираются, а у таких мест, как Южный базар, уже свои правила есть. Вот и будет столкновение интересов. Ладно, пойдем!

– Куда?

Она протянула руку, погладила его по щеке. Прыткий не стал отстраняться, пусть даже их кто-то и видел. Он спокойно стоял и ждал, пока Маша с интересом заглядывала в его зрачки, пыталась проникнуть в чужие мысли, догадаться – что он чувствует, о чем думает?

– Ты привел ко мне в дом чужих, позволил разговаривать с ними, решать какие-то дела.

– Но ты же сама…

– Ты поцеловал меня.

– Нет, это…

– Ты убил по моему приказу человека. За разбитый нос.

Прыткий перестал возражать. Поджал губы, смотрел на девушку то ли с ненавистью, то ли уже с покорностью.

– И думаешь, – продолжала она, – что по-прежнему остаешься верным псом Говорящего? Нет, голубчик. Ты уже мой! Идем.

Они скрылись за черной дверью, к которой тут же подошел другой охранник, занял пост.