Константин Сергеевич сначала ругался как сапожник, затем успокоился — Паша, если ты будешь вести себя как ребенок, то я отдам тебя в детский приемник. Завтра мы будем в Екатеринославе, нам предстоит принять участие в его обороне. Прошу тебя, не лезь на рожон!

Я встал по стойке «смирно» — Слушаюсь, товарищ командир!

Когда командир отошел, ко мне с видом заговорщика подошел матрос — Сильно тебе влетело, Пашка? Ничего, Константин Сергеевич хоть и строг, но отходчив.

Кажется этого парня звать Федор? — Федя! Мы завтра в бой пойдем, а у меня даже ножика нет, чтобы от беляков отбиться. Выручай, а!

Матрос задумался, на его лице, покрытом веснушками, отобразилось раздумье. Затем Федор вздохнул и отлучился к своему вещмешку. Вернулся он со свертком, в который был аккуратно спрятан морской кортик.

— Владей! — Федор протянул мне подарок и я обнажил равноострый клинок длиной более тридцати сантиметров с рукоятью из слоновой кости. Ножны были украшены затейливыми узорами — Это мой трофей, я его у нашего бывшего командира корабля отобрал. Зверь был похлеще твоего жеребца! Чуть что не так, он норовил матросикам кулаком в лайковой перчатке в зубы заехать.

Заметив мой жадный взгляд, устремленный на его пистолет, матрос аж вцепился в кобуру — Не, малой, маузер я тебе не дам, он наградной! Сам товарищ Троцкий вручил! Если ты не будешь хвалиться, я тебе могу револьвер достать — у Самойленко лишний револьвер есть. Только давай договоримся: револьвер не игрушка и у меня из-за моей доброты не должно быть неприятностей!

Я кивнул — Договорились!

На этот раз матрос отсутствовал дольше, он принес потертую кобуру на таком же видавшем виды ремне. Из кобуры я достал Бульдог, который был слишком мал для этой кобуры, в которую вполне поместится наган. Скорее всего от нагана и была эта кобура. С другой стороны, я не мог носить этот револьвер в кармане, хотя именно для скрытого ношения и был создан этот карманный револьвер. Я проверил барабан — в нем были пять патронов. Маловато, но хоть что-то!

— Спасибо, Федор! Ты настоящий друг! Ты не поможешь раздобыть сыромятной кожи и несколько ремешков?

— Пойдем к шорнику, сам возьмешь что тебе нужно.

Дядька лет пятидесяти выслушал мои хотелки, посмотрел на мои рисунки на листе бумаги и задумался. Затем взял мой Бульдог и выкроил под него кобуру скрытого ношения, мастерски прошил все дратвой и закрепил ремни с пряжками — Держи, Пашка! Револьвер пусть в этой кабуре твоей хитрой пусть лежит, пока кожа не высохнет. Она как перчатка облегать револьвер будет. Нужно потом кожу маслом смазать, чтобы не трескалась!

Федор только головой крутил от удивления — Эт куда же ты такую кобуру присобачить хочешь? Уж больно ремешки короткие!

Я задрал штанину — На ногу вот сюда прикреплю и не один беляк не додумается здесь оружие искать. А еще бы мне вот это кортик на спину ремнями закрепить.

Шорник покачал головой — Тоже хочешь скрыть, что у тебя есть кинжал? Хитро!

Федор протянул — Да уж! Хитро придумал, придется при проверках подозрительных еще и по спине хлопать и просить штанины задрать.

— А еще и рукава проверять! Мне бы еще финку, я бы ее между локтем и кистью закрепил.

Шорник снисходительно улыбнулся — Есть у меня финский нож пукко, мне его отдали в счет выполненной мною работы. Держи, Пашка!

Я получил традиционный пуукко с долом, клинок прямой, небольшой длины, немного короче деревянной рукояти, примерно около десяти сантиметров, со сравнительно толстым обухом. Шорник сам закрепил ножны на моем предплечье и полюбовался на свою работу — А что, вроде хорошо вышло, носи и помни дядю Жору!

Я проверил как подаренная финка выходит из ножен и протянул по мужски руку. Шорник пожал ее и попытался скрыть улыбку в усах. В этот момент появился настоящий хозяин тела — Гриша, вот ведь повезло тебе: такие синемы удалось посмотреть, я сейчас первую серию посмотрел, а что это ты успел пока меня не было выцыганить? Ладно, позже покажешь, я ушел дальше фильму досматривать.

Я мысленно пожелал пацану успехов, фильмов я посмотрел много, будет чем заняться ребенку. Лишь бы в воспоминания о войне не влез.

Сегодня, двенадцатого июля одна тысяча девятьсот девятнадцатого года, под Екатеринославом в ночном бою против деникинцев погиб наш комиссар Арон Яковлевич Дагин. Честно говоря, я в душе к евреям отношусь с подозрением. Вот и в этом времени почему-то дети Израиля стали комиссарами, по непонятной мне причине евреи стараются в армии занять именно эту должность — главное чтобы язык был подвешен хорошо и рука не дрожала при расстреле взятых в плен врагов народа! Поэтому я не был расстроен его гибелью.