Отсмеявшись, Дуня с Глашей принялись женихов обсуждать.

— Что скажешь о Фоме Сорокине? — спросила Глаша.

— Глаша, ты забыла, о чём папенька мечтает? — вопросом на вопрос ответила Дуня.

— И правда, забыла, — спохватилась Глаша. — Да, дядюшка Михайла спит и видит тебя графиней или баронессой. Фома молодец славный, но из купцов. Знаешь, Дуня, думаю, если бы ты полюбила кого, папенька твой смирился бы. Не ёкает сердечко, не замирает ретивое рядом с кем-то из женихов?

Дуня посмотрела на подругу неожиданно серьёзно и ответила:

— А даже и ёкает. Мне муж нужен такой, чтобы дети будущие не только титул получили, но и дар магический умноженный.

— Никакой романтики в тебе, Дуня, — со вздохом произнесла Глаша. — Мужа и то выбираешь, как твой дядя племенных жеребцов.

— Что-то схожее, определённо, имеется, — задумчиво протянула Дуня.

В Чайную гостиную, из окон которой подруги вели наблюдение, вошла одна из горничных.

— Авдотья Михайловна, вас папенька в кабинете ожидают-с. Просили позвать-с, — произнесла горничная, поклонившись.

— Папенька не сердит? — спросила Дуня. О ночной вылазке их с Глашей на крышу особняка для наблюдения за звёздами, папенька не должен был узнать, но мало ли.

— Напротив, веселы-с. Камаринскую напевают, — доложила горничная.

— Передай, сейчас буду, да сюда вели чаю с пирожными подать, — распорядилась Дуня, затем обернулась к подруге. — Подожди здесь, дружочек. Папенька точно о замужестве моём говорить будет. Позже за чайком обсудим.

— Подожду, — согласилась Глаша и направилась к креслу, на котором лежал очередной роман, с закладкой в виде цветка.

Дуня поспешила на первый этаж их особняка, построенного по типу столичных. Спустившись по мраморной лестнице, покрытой персидским ковром, она почти вбежала в отцовский кабинет.

Михайла Петрович поднялся навстречу дочери, выйдя из-за стола из красного дерева. Высокий, широкоплечий, с пышной шевелюрой и окладистой бородой, в которых ещё ни сединки не виднелось, он распахнул объятия.

— Сударушка пришла, идём, обниму, егоза!

Обняв и расцеловав троекратно дочь, Михайла Петрович усадил её в огромное кресло, сам присел напротив на венский стул, жалобно скрипнувший под ним.

— Никак, о женихах решили поговорить, папенька? — спросила Дуня.

Отец внимательно глянул, но не уловив в тоне дочери насмешки, сказал:

— Угадала, сударушка. О Фомке речи нет, хоть Сорокины и не прочь с нами породниться, слить, так сказать, капиталы. А вот оставшиеся двое — выгодная партия. Сама посуди: Алексей Соколкин, гусар, удалец. Храбр, горяч. Можно сказать, орёл. Дворянин из новых. Отец его титул за доблесть в военной кампании заслужил. Дар средний. Богат, но иных в гусары и не берут. Второй — граф Платон Лыков. Род почти разорившийся, но древний, начало ведёт от самих Рюриковичей. Дар сильный, но вот сам Платон… Как бы сказать…

Михайла Петрович задумался, а Дуня живо вспомнила ухаживавшего за ней на балах Платона, смазливого красавчика. Щёголя, на лице которого часто появлялось выражение капризного ребёнка. Выпестованный тётушками-нянюшками маменькин сынок. Единственное избалованное дитя обедневшей, но непомерно гордившейся столбовым дворянством семьи.

— Не орёл, — подсказала Дуня отцу.

Тот усмехнулся, головой тряхнул.

— Ежели никто не по нраву, я тебя неволить не стану. С нашими миллионами, да твоим даром, сударушка, ты и через десяток дет завидной невестой будешь.

— Многовато десять лет, папенька, выбрала я уже, — ответила Дуня.

— Так кого же ты в мужья берёшь, сударушка? — спросил отец.

В Чайной гостиной, куда вернулась Дуня после разговора с отцом, Глаша встретила её тем же вопросом, что и папенька задавал:

— Кого в мужья решила взять, подруженька?

Дуня улыбнулась загадочно, подошла к чайному столику, осмотрела поднос с сервизом Императорского Фарфорового Завода. Папенька питал слабость к дорогой красивой посуде, по праздникам и вовсе на стол выставлялись сервизы из самого Китая доставленные. Потрогав пузатый чайник, Дуня пустила толику дара. Из носика чайника поднялся парок.

— Так-то лучше, а то совсем остыл, — сказала она и принялась разливать чай в расписанные цветами чашки.

— Не томи, коли сейчас же не расскажешь, неделю тебя Долли называть буду! — пригрозила Глаша.

— Сегодня же нарочный от папеньки повезёт письмо с согласием Платону Лыкову, — ответила Дуня.

Глаша всплеснула руками и села обратно в кресло.

— Побожись! — потребовала она.

— Вот те крест! И вот те магическое слово! — ответила Дуня и спросила: — Да что ж вам с первого раза не верится?