– Простите, умоляю, простите меня, – горячие слёзы текли по щекам, раскрасневшимся от январского мороза, пробирающегося сквозь щели окна. – Мне жаль, мне так жаль, – высокий голос дрожал, временами срываясь на истошный крик, заполняющий крохотную комнату и эхом отскакивающий от стен, врезаясь в разум Габриэля. Губы, сжатые в тонкую полоску, побледнели и лопнули. Кровь, смешиваясь с густой слюной, стекала с подбородка.

Раз за разом юноша молил о прощении, раз за разом взывал к Богу, пока горло не налил свинец, а языка не коснулся кисловатый привкус железа, растекаясь по гортани и обжигая её. Неспособный более на крик, Габриэль медленно закрыл глаза, терзаемый душевными муками, пожиравшими его сознание, провалился в глубокий, долгий кошмар.

***

– Если так будет продолжаться, то мы не сможем пережить эту зиму.

– Нам остаётся только молиться и надеяться, что Бог будет к нам благосклонен, – вздохнув, мужчина остановился и потер затылок, – Лотар, как обстоят дела у твоей семьи? Я слышал, они выращивают зерно на границе.

– Из-за холодов и засухи урожай гибнет, ты и сам знаешь, насколько промёрзла земля, – светловолосый мужчина ненадолго запнулся, – каждый день я молюсь Богу за их процветание.

Топот шагов эхом отдавался по мрачному коридору, отскакивая от высоких, потемневших от времени стен. Желтоватый отблеск свечей танцевал на стенах, кружась и вальсируя. Он описывал рваный круг вдоль серой глины, иногда как бы невзначай касаясь висевших на них икон. В полумраке те словно преобразовывались, меняли свои формы и цвет, и даже лица казались стали другими. Не было видно более тех мученических, духовных иконописей, возносившихся к Богу: те словно утратили свою божественную природу; не было более тех ярких цветов, что пестрили своим буйством и взрывались в своём великолепии на тончайшем полотне, вытканном искусным мастером на драгоценном Суменском шёлке.

Величественные и благодетельные лики казались чем-то неземным при свете полуденного солнца. Золотые тонкие нити, соприкасаясь с его лучами, рассыпались по комнате, окутывая всё видимое пространство, а затем точно птицы воспаряли вверх, вновь опускаясь на полотно.

С приближением тьмы те теряли своё величие, позволяя губительной силе унести их благодетель прочь. Причудливые контуры птиц, образованные из лунного света, парили во мраке, и там, где их крылья касались картин, расцветали, вспыхивая тревожным светом бледно-лиловые цветы. Святые лики угасали и медленно менялись, позволяя злу проникнуть в их души. Их взгляд становился зол и опасен, точно меч рыцаря, уничтожающий врагов своих.

– Эта зима особенно сурова, – Лотар кивнул в сторону окна, призывая Мориса – своего собеседника, взглянуть на разбушевавшуюся метель.

Остановившись перед небольшим окном, мужчина взял в руки крест, висевший на шее и, поцеловав, прошептал:

– Да поможет Господь пережить нам эту зиму, – в графитовых глазах отражался слабый лунный свет, пробивающийся сквозь пургу. Ветер ревел за окном, поднимая снег с заледенелой земли и закручивая в вихре. Небо и земля слились воедино, округа смешалась с серою мглой, погрузив мир в хаос.

– Да поможет Господь пережить нам эту зиму, – Морис тотчас повторил фразу за собеседником, поцеловал нагрудный медный крест. Мужчина было продолжил говорить, но его речь прервал глухой звук, доносящийся извне.

Нарастающий с каждой силой, он бил в голову, заставляя обратить на себя внимание. Он был похож на гром, что заглушал пургу. Звук резко ослаб, превратившись в ничтожное эхо, словно то, что было его источником, исчезло. Мужчины переглянулись, молча кивнули друг другу и проследовали обратно по коридору к лестнице, приподняв подол церковной рясы. Спустившись, те обнаружили ослабшее, дрожащее, чуть синеватое тело, повисшее на металлической ручке и из последних сил бившее в массивные ворота.

– Видно человек совсем отчаялся, раз в такую погоду вышел на улицу, – Лотар выразил своё беспокойство и непонимание, а затем поднял деревянную перекладину и распахнул ворота, жестом подзывая Мориса к себе, чтобы тот помог поднять пришедшего. Схватив под подмышки юношу, священники понесли его во внутрь небольшой городской церквушки, расположенной на северо-западе страны.

– Нам нужно отогреть его. Лотар, веди его в заднее крыло, там есть одна свободная комната, – раздав указания, Морис направился за пуховым одеялом.

Уложив юношу на кровать, священнослужители обнаружили явные признаки обморожения и, сняв верхнюю часть одежды, принялись отогревать его. Грудь еле заметно вздымалась, а густые ресницы дрожали от света свечи, стоящей на столе. Черты юноши были мягкими и детскими, точно у фарфоровой куклы. Худощавый и высокий, с едва просвечиваемыми из-под кожи рёбрами. Торс его был усыпан синяками, спускающимися до ног: парня били, и то было очевидно. Синева обрамляла светлую кожу, иногда переходя в багровые отметины. Смочив тряпку, Лотар принялся вытирать запекшуюся кровь с юноши. Смешиваясь с тёплой водой, она стекала грязно-коричневой жижей в стоявшее рядом ведро. Мужчина предположил, что парень сбежал из дома, где подвергался насилию, и мысленно помолился за его душу, однако решил не слишком торопиться и дождаться, когда тот придёт в сознание, чтобы лично спросить незнакомца о произошедшем.

– Как он, Лотар? – в маленькую, темную комнату вошёл Морис с одеялом в руках и старой, но вполне чистой одеждой.

– Ранен и совершенно слаб, – убрав тряпку обратно в ведро, священник повернулся лицом к своему собеседнику, – судя по всему – сбежал.

– Мы не можем знать наверняка, спросим, когда он проснётся.

Выдержав небольшую паузу, Морис неуверенно покачал головой и, сменив свой тон, спросил:

– Раны серьёзные? Не придётся с утра звать лекаря?

– Нет, вполне хватит и нашей помощи.