Отлил на всякий случай в крайнюю дырку всё, что смог выдавить из себя. Обернулся. И тут его чуть Кондратий не обнял. В дверном проёме стояло сонное привидение медсестры.

– Осваиваешься? – безразличным голосом поинтересовалась тётка.

Дима на автомате нырнул в эмоции особи противоположного пола, желая получить преференции в предстоящих разборках. Зря, что ли, почти три года учился. Ощутив чувства женщины, по его спине побежали мурашки. Она оказалась вовсе не сонная! Ещё ой-ёй-ёй какая не сонная.

В сознании тётки гудела трансформаторной будкой эмоция запредельной настороженности. Словно в ожидании неминуемого электрического разряда, от напряжённости поля которого у Димы волосы на голове наэлектризовались. А с виду и не скажешь. Какая актриса! Браво!

Женщина напоминала кошку перед броском. То ли вперёд, чтобы глаза выцарапать, то ли наоборот – ноги в руки и бежать. Сдерживал медсестру на месте чисто профессиональный интерес, замешанный на обычном бабском любопытстве.

– Да, – после долгой паузы ответил загнанный в тупик толчка принудительно госпитализированный, – попадая в новую для себя среду обитания, в первую очередь требуется узнать, где тут можно пожрать и, – он показательно оглянулся на фаянсовые дыры в полу и закончил: – Ну, вы сами поняли.

– Я смотрю, никакую память ты не терял, – тихо, с прищуром, уподобляясь что-то заподозрившему дознавателю, констатировала очевидное медсестра. – Нехорошо врать.

Дима топтался на месте, не имея возможности покинуть вонючее помещение. Проход плотно загородила тётка в белом халате, одно наличие которого давало ей неописуемые привилегии над людьми в пижамах.

– Ну как сказать, – принялся он оправдываться, – то, что ехал на машине в состоянии алкогольного «нестояния», – помню. Но не рассказывать же было об этом гаишникам. Хотя куда потом машина делась и почему я в жутком похмелье очухался голый на обочине, хоть убей, не помню.

– Понятно, – тяжело и с неким облегчением вздохнула медсестра, но тут же полюбопытствовала: – А с ногами что?

Она продолжала допрос, буквально приковав взгляд к бинтовым чуням. На что Дима только усмехнулся.

– Да ничего. Говорю же, голым нашли. Да ещё к тому же залитым чьей-то кровью, не то свинячьей, не то поросячьей.

Тут он задрал рукав пижамы и пошаркал жидкие волосики предплечья. В результате, расставаясь с немытым телом, на пол тёмной перхотью осыпалась уже окончательно засохшая кровь.

– Сначала приехала обычная «Скорая». Медики осмотрели, йодом помазали, но забирать отказались. Медсестра по доброте душевной из бинтов обувку соорудила. Потом приехали ваши орлы. Нарядили в боярскую рубаху с рукавами до пола. Только сапог в комплекте не нашлось.

Наступила пауза. Защитные эмоции женщины плавно успокаивались, приходя к состоянию равнодушия. У неё в голове, скорее всего, происходил процесс выбора: взять на себя ответственность и помочь страдальцу помыться или да ну её, эту ответственность? Естественно, победил второй вариант.

– Иди спать, – с наигранной усталостью скомандовала она, – доктор днём решит, что с тобой делать. Оставит – значит, помоют, оденут и тапки выдадут. Не оставит – поедешь одеваться в отделение полиции.

Она неспешно развернулась и вышла, давая, наконец, возможность Диме покинуть вонючую допросную, чем он с облегчением и поспешил воспользоваться. Только выйдя следом, хотел было поинтересоваться у уходящей по коридору спины медицинского халата, где у них можно попить, ибо с бодуна «пустынит». Но тут же узрел по направлению движения вполне современный кулер у импровизированного ресепшена, и вопрос отпал сам собой.

Несмотря на солнечный свет за решёткой, утро в палате наступало апокалиптически хмуро. Соседи проснулись. Лучше бы они этого не делали. Дима даже не заметил, как это произошло. Он не лежал, а сидел, пристроив подушку к спинке кровати и расфокусированным взглядом буравя стену, думая о всякой всячине. Неожиданно почувствовал внутренний дискомфорт. Обернулся и вздрогнул.

Палатный постоялец соседней койки лежал на спине, повернув к нему высушенное до состояния мумии серое лицо, и с великой тоской в остекленевших глазах мертвеца смотрел сквозь него, словно в душу. От одного этого мумифицированного взгляда Диме самому захотелось покончить с собой. Так ему всё резко анастовагинело, что жизнь без суицида показалась не мила.

Мужик перевёл самоубийственный взгляд на его бинтовые кроссовки. Сосед, мужчина лет сорока плюс-минус десять, трудно сказать точнее, забыв, что утро добрым не бывает, изобразил на роже с маской смерти некое подобие удивления. Он даже медленно сел, спуская бухенвальдные ножки на пол, продолжая пялиться на забинтованные ступни новенького, как на какую-то невидаль.

Дима растерялся. Он не понимал намерений психа. И тут болезный загробным голосом тихо спросил: «Ты что, на пятках вены резал?»