Мне говорят: продуктов нет, скотину нужно отдать, вещи отдать. Война же! Во как! И не важно, что у тебя пятеро по лавкам. Война же! Тьфу, как противно.

Сказала бы я так в то время, расстреляли бы и меня и моих «пятеро по лавкам»! А застрелиться хотелось каждый день. Потом ловила себя на мысли, что детей убить сначала надо, как же они без меня смогут. А потом самой. Они бегают, балуются после кусочка хлеба. Помогают, как могут. И еды уже не просят, знают – нет её. Во как! И уже улетают те мысли.

Плакать разучились быстро, просить тоже. Улыбались часто.… Для меня улыбались. Дети пытались жить.

Помню случай у соседки. Ребёнок умер. Один, единственный. Она не плачет, моет его. И бабы стоят. И кто-то тихо так, но очень слышно: «И хорошо, что умер. Хлопот меньше теперь». Ведь никто даже по-другому не подумал. Поэтому все дружно, молча согласились. Это были обычные дневные материнские мысли на войне. Во как жили.

А война? Не видела её в лицо, только в спину она нам дышала. Ненавидела до глубины души! Боролись за урожай, отдавали всё на фронт, дохли как псы каждый день. Во какая жизнь была на этой войне.

А дети – все пятеро – выжили. И так теперь страшно вспоминать свои мысли. Страшно, и невыносимо. А если бы я решилась тогда.... Во как!

Никому не рассказывала. Никогда. Я же та, из-за которой и ходили слухи, что бабы на фронте эти…как сказать....неприличные. Да, я была неприличной, но честной. Меня взяли прачкой, мне уже было 25 лет. Не девочка, не замужем, да и детей не было. Вот с такой позицией я и пошла: терять всё равно нечего.

Не нравится мне слово «прачка», какое-то некрасивое. Вы знаете, за фразу: «Ой, эта же прачка» – могла в рожу дать. Мало кто представляет себе: каково это. Держали ли вы в руках мыло "К"? Его запах даже снится мне. А понатаскай ты столько воды. Вещи тяжёлые, ещё тяжелее после боёв и бессонных ночей. Замачиваешь их, кровь чернючая, грязь. Вши перескакивают на тебя. «Ой, эта же прачка…»

Не туда меня повело… Так всегда с бабами, начинаешь вспоминать войну, мысли путаются, одно за другое цепляется. Солдатики были молоденькие по двадцать лет, а кому-то и того – меньше. Сидят в ночь, болтают. А баб-то не видали. А скоро бой. И так жалко мне становится их. Одного подзову – приласкаю. Второй попросится. Эх, мальчишки! Нет, со всеми подряд не спала. Кого поцеловать, кого обнять. Кто-то, конечно, и более желал. А мне что? Мне, правда, несложно было. Так хотелось, чтоб они узнали. Они потом счастливые, правда, недолго. Завтра всё равно их убьют.

Или меняем простыни под ранеными, а они жён зовут, в агонии бьются. Берёшь их руку и на грудь свою. Замолкают. Не знаю, сколько их было. Не упомню всех. Сестрички обычно считали, сколько солдат из боёв достали. А мне считать как-то неприлично было.

Вы не думайте, война закончилась, я вышла замуж. Мужу никогда не изменяла, но и об этом никому не говорила. Я думаю за хорошее дело.

Самое смешное было то, что мужчины никогда не обзывались, как-то с теплом относились. А вот бабы…То крысу дохлую подложат, «тазиком» обзывали, мол, помещаются все. Подруги были, конечно. Защищали меня. Знаете, именно на войне я поняла, что для женщин самые страшные и суровые судьи – женщины. Как так? Не знаю....

Не умею красиво говорить. Благодарить мне не за что. Никогда не была благодарна за свою жизнь. Наконец-то я старая!

Вечером с мамой легли спать. Спали вместе, в обнимочку. Она пела мне такие красивые песни, некоторые придумывала на ходу. Говорила: «Война закончится, мы певицами станем!». Эти слова были надеждой в моей голове. У нас был план, война должна была закончиться ради нашего с ней плана! Мы легли с ней в пятницу вечером спать, а утро субботы для нас не наступило.

Я проснулась, когда меня уже волокли как собачонку за шкирку. Ничего не понимала в тот момент, пыталась проснуться всеми силами. Когда поняла, что это не сон – уже была в амбаре. Швырнули меня в угол как вещь.... Нас там было человек семь – детей. Куда нас швырнули – там мы и сидели неподвижно. Мы молчали, не смотрели друг на друга. От страха не могли пошевелиться. Так мы просидели день, ночь. Утром поставили нам ведро с грязной водой. Я начала подползать к нему потихоньку, промочила губы и легла рядом. Подползла девочка Юля....она была старше меня....Подползла, легла рядом и обняла меня. Так мы и уснули.

Прошла ещё одна ночь.

За эти дни в закрытом амбаре, в страшной темноте – я не слышала никакие звуки. До сих пор думаю: почему? Ведь там, за дверью, кого-то убивали, дома сжигали. Почему я ничего не слышала? Была такая оглушающая тишина, звук сердца заполнял полностью мою голову. Я ждала, когда оно вот-вот выпрыгнет.

Неожиданно мы услышали звук замка. Дверь приоткрылась. Утро было или же день, не помню. А мы продолжили сидеть. Не знаю, сколько мы просидели. Санька – самый старший, пошёл «на разведку». За дверью тишина. Он махнул нам головой «выходить».