– Родной папаша Руслана в детстве пытался его убить. Считал исчадием, выродком. Здешним это представлялось неким знамением, – ответил участковый Бальзаминов.

– Муж Розы?! Убить сына хотел?! – Макар привстал.

– С пьяных глаз. Ужрался в лом Карасев-старший в ту ночь. Я лично выезжал к ним на вызов, – ответил Бальзаминов. – Я только перевелся тогда в Скоробогатово по семейным обстоятельствам. Городок еще новым мне казался. Тихой заводью. А тут такое… Карасев-старший работал на хлебозаводе, тесто месил, сволочь… Розу он в ту ночь до полусмерти избил. Она чудом вырвалась. А Руслана семилетнего он выволок из постели и лупил головой об стену. И пытался нанести ему раны… изувечить. Я папашу еле тогда от мальца оторвал, скрутил. А он, когда мы его к дежурной машине волокли в наручниках, все орал на всю улицу: «Выродок! Родила выродка! Отродье! Беса сука родила! Беду он приносит! Меченый он!»

Макар и Клавдий внимательно слушали участкового.

– У людей в нашем поселке память длинная и недобрая. Папашу Карасева посадили на десять лет. Коньки он откинул в тюрьме. А здешние все помнят: и ночь расправы его над сыном, и вопли его безумные. – Бальзаминов умолк. И закончил: – Туго узелок завязался.

У Клавдия появилось стойкое ощущение: услышанное – лишь часть истории, многое им майор Бальзаминов недоговаривает.

– В ту ночь их квартиру кровь Руслана и Розы залила. Малец в больницу попал с травмами, – продолжил участковый. – И может статься, следы крови, замытые, старые, сохранились в их доме с тех самых пор. Поэтому гражданка Сайфулина для меня хоть и на подозрении, но не главная в происшедшем.

«Фамилию взял своего папаши – зверя…» – вспомнил Макара слова уборщицы Розы.

– Руслан, несмотря на нападение в детстве, взял фамилию отца, не матери, – заметил он. – Как же это понимать? Он простил своего отца, да?

Бальзаминов лишь криво улыбнулся.

– К родственникам папаши он податься не мог, их просто не существует, – ответил он. – У Розы осталась дальняя татарская родня в Уфе, но она с ними с момента переезда в Скоробогатово отношений не поддерживает. Исключено – затевать в Уфе его поиски. Он ведь даже фамилию русскую демонстративно себе в паспорт записал. Я потолковал с двумя его бывшими одноклассниками – с ними он вроде общался больше, чем с остальными.

– Пауком и Локи? – вставил Клавдий.

– Общение Руслана с Максом Вавелем-Локи я еще могу объяснить, Вавель сам не подарок. И семейка у них неблагополучная. Мамаша его с шестнадцати лет рожала от разных мужиков. Рожала и пила-гуляла. Многодетная мать! Деток в семье семеро. Двое старших сестер благополучно срулили из Скоробогатова, окончив школу. Макс тоже сразу после выпускного съехал из родной квартиры, одна из его сестер – инвалид детства, он их содержать не хочет, матери материально не помогает. Его мамашу пару раз за все безобразия пытались родительских прав лишить, но не стали. Правда, у самого Локи с головой все в порядке – без блата в институт поступил, учится, подрабатывает. Машину себе купил развалюху за гроши и в своем автосервисе довел ее до ума, починил.

– Сварщик он классный, – заметил Макар.

– И собой красавчик. Девчонкам шибко нравится, – хмыкнул Бальзаминов. – Но с Хвосто… с Русланом Карасевым он общался, снисходил до него. А вот второй из их прежней компании – Паук – Журов Денис, он сын завуча школы. Вряд ли его мать одобряла дружбу с обоими пацанами. Но он к ним все равно лип. Точнее, к Локи и…

Бальзаминов умолк. Подошедший к ним хозяин шашлычной поздоровался, спросил его – все ли нормально, вкусно? Пожелал хорошего аппетита. А у Клавдия вновь возникло чувство: Бальзаминов выдает им информацию строго дозированными порциями. За всеми его откровениями скрывается нечто иное – возможно, гораздо более мрачное и странное…

– Теперь мой спрос с вас, волонтеры, – заявил Бальзаминов. – Колитесь, ну! В чем на хрен интерес вам в этом гиблом деле?

– Я же вам уже объяснял – мы решили помочь Розе Равильевне в поисках сына. Полиция же его до сих пор не нашла. А мы попробуем. Мы же вам стараемся помочь, Михал Михалыч, – пылко ответил Макар.

– Ни в жисть не поверю, – Бальзаминов покачал головой. – Колитесь до седалищного нерва…

– Щас, кинулись, – в тон ему ответил Клавдий Мамонтов.

– Ага! Косвенное признание. Выходит, интерес шкурный все ж имеете, – Бальзаминов глядел на них жестко и недобро. Победно.

– Сейчас заведешь оперативную шарманку: не вы ли Руслана и прихлопнули, да? И явились внаглую узнавать – нарыла ли полиция улик насчет его пропажи. – Лицо Мамонтова стало непроницаемым. – А вы ни черта не нарыли за два месяца. Ты, Михал Михалыч, нам еще благодарен останешься – не только за обед и за обещание пристроить тебя после пенсии на хорошую работу. Но и за помощь в розысках уже не одного, а двух человек. Я плюсую и вторую вашу пропавшую без вести – девочку, бывшую одноклассницу.

Макар пока не вмешивался – умеет Клавдий беседовать с бывшими коллегами с наличием профессиональной деформации. Ставить их на место.

– Настоящий опер никому и никогда не верит. Особенно доброхотам. Особенно волонтерам-альтруистам. Особенно героям без страха и упрека, – щерясь в улыбке, парировал Бальзаминов. – А я мент неплохой. Свое дело знаю. Ты, – он обернулся к Макару, – все на мой рот пялишься.

– Не смотрю я на ваши зубы, – Макар внезапно покраснел. – Сдались они мне.

– Я опером ФСИН начинал, в колонии. На севере диком стоит одиноко… она, – Бальзаминов приблизил к нему лицо. – Пахал тягачом. Никому не верил. Вот так держал контингент! – Он стиснул кулак. – Клыки свои волчьи упустил по молодости лет. Они в заключении, и мы – опера – тоже с ними в тюрьме сутками. А до дантиста в город четыреста километров на вездеходе. Не лечил я зубы. На пенсию я, уволившись из органов, не проживу. Бабло – зарплата – нужны мне на пятом десятке хоть на ремонт челюстей, чтобы еще кусаться-огрызаться. Тебе – культурному, креативному, наглому, богатому и доброму… добренькому буржую подобное никогда не понять.