Трудно представить, как тебе, неспешному, рассудительному, осторожному, практически неспособному на импульсивность, как минимум, в трезвом уме и в твердой памяти, жилось с таким тревожно-непредсказуемым существом в качестве второй половины. Не то чтобы ты скрывал свое раздражение по этому поводу, оно отчетливо читалось на лице и в голосе, нет, но ты никогда не дожимал меня своей рассудительностью, практически идя на поводу у всех моих порывов. Это не далает мне чести, разумеется. Но речь не обо мне.

Я четко помню, как ты ходил со мной кормить и спасать всех тех многочисленных брошенных и бездомных животных, которые обитались где-нибудь по соседству или же просто попадались мне не глаза. И это несмотря на то, что по своему воспитанию и, как принято говорить нынче, бэкграунду ты не был к этому ни склонен, ни приучен.

Я вряд ли когда-то забуду тот страшный и черный период, длиною не менее десяти лет, когда мне чуть не в ежедневном режиме приходилось вызволять мою маму из ее беспробудного алкоголизма, а порой рисковать своей жизнью, защищая ее от безбашенных собутыльников. Ты всегда шел со смной, когда мог, хоть нисколько не верил в полезность таких вызволений и, надо сказать, обоснованно. А когда тебя не было рядом, то был против категорически моих похождений туда. Я, конечно, не слушала, шла на "мины", словно одержимая, за что ты потом отчитывал меня строго.

А какую груду недовольств и жалоб я за это время вывалила на твою не шибко-то закаленную психику! Все эти долгоиграющие конфликты на работе, нескладушки с родственниками, соседями, знакомыми и незнакомыми людьми. Да всего теперь уж не упомнить. И ведь ты все это слушал! Там, где мог, советовать, советовал, но по большей части просто слушал. И, казалось, этого вполне достаточно, чтобы пережить еще один пипец. Роль ''жилетки", для мужчины особенно, далеко не завидная. Но ты шибко не жаловался, а я наибессовестнейшим образом зачастую злоупотребляла.

А когда со мной случился тяжелый недуг, и я первый раз в жизни попала в больницу и сразу надолго, ты был каждый день рядом. Не сказать, чтобы я там скучала или сильно страдала, но ты приезжал каждый день. Помню, я тогда спросила, мол, если ты со мной, я готова пройти через это лечение. Ты сказал, конечно, ты сказал, что если понадобится, мы поедем в Израиль, как делают многие. Ты сказал, что главное человек, а не деньги (которых у нас, к слову, не было). И это меня убедило. С тех пор уже минуло десять лет. Мы справились, и справились вместе.

Поэтому я с гордостью и благодарностью добавляю в свое ожерелье еще одну бесценную деталь – твое "плечо". Далеко не всегда мной отмеченное и по достоинству оцененное, довольно часто вопринимаемое мной как само собой разумеещееся, но всегда неизменно доступное и всегда неизменно спасительное.

Ты никогда ничему меня не учил, как учит наставник своего подопечного или учитель ученика, преподаватель студента. Были попытки, конечно, с твоей стороны и по моей инициативе, все абсолютно провальные с обеих сторон.

Вспомнить хотя бы, как ты пытался учить меня вождению. Как ты бесился и психовал, что я наезжаю на ямы, руль не умею держать, не смотрю в зеркала и т.п. Я тебе чуть не взахлёб да с восторгом, мол, смотри, я еду, у меня получается! А ты – бу-бу-бу, бу-бу-бу, – скорость переключай, ровно машину держи, яму между колёсами пропускай, – да как-то так недобро, злобно почти что. Я прошу уже чуть не слёзно, мол, дай мне машину почувствовать, блин, дай уверенность ощутить. А ты – нифига, злобно шипишь, и всё тут. Мне, как преподавателю, хочется донести до тебя, что так вообще-то не учат, так вообще-то охоту учиться легко отбивают. Но ты – стена, никакого смягчения и поблажки. И, ожидаемо, результат никакой. Нас хватило всего на два раза. И охоты учиться водить ты мне не прибавил, конечно.

Но вот парадокс, при всей твоей неспособности обучить чему бы то ни было я не в последнюю очередь, а где-то и в первую, именно тебе обязана всеми своими дипломами, званиями и прочими восхождениями в образовательной иерархии.

Ведь это именно ты принёс мне тогда благую весть о том, что в нашем городе открыли иняз, и у меня теперь есть шанс попробовать ещё раз поступить.

Я, помнится, воспряла, но засомневалась в своих силах. Прошло уже три года с окончания школы, я многое забыла. Плюс две неудачные попытки поступить в других городах. Опять же, отупляющая работа на фабрике. Английский мой нуждался в серьёзной реанимации, впрочем, как и другие знания школьной программы, которые требовалось продемонстрировать на вступительных.

Ты выслушал мою почти истерику, пошёл в свою родную школу, библиотекарь которой была ваша хорошая знакомая, набрал под честное слово целый ворох учебников у неё и притащил их ко мне, перекрыв мне тем самым пути к отступлению. Мол, на, вспоминай.

Я тогда поступила, осуществив давнишнюю мечту – английский стал моей любовью в первый же год, как мы начали учить его в школе, и я уже тогда решила, что свяжу свою дальнейшую судьбу с этим заморским наречием.

Потом была аспирантура, и тоже не без твоего прямого участия. Нам посоветовали ехать в Москву, и ты сказал – поедем. Мы сели в вагон и поехали. Без денег, без знакомств, но с верой в хорошее, доброе, светлое. И я поступила опять. Это было практически чудо, в том плане, что по целевому направлению тогда уже нигде не брали, но я проскочила буквально в последний вагон.