Однажды пришла пора ему возвращаться на родину. Зинаида заранее готовилась к разлуке, сократила встречи до минимума, а Гусейн, как восемнадцатилетний парнишка, впервые влюбившийся, караулил её у подъезда, встречал с работы. «Майская роза моя», – шептал он ей в тиши, и она цвела.

Когда уехал Гусейн, всё изменилось. Даже погода стала не такой солнечной. Первый год Зинаида прожила как во сне.

Всё мечтала, что однажды он позвонит в дверь и скажет:

– Я вернулся. Навсегда.

Но чуда не произошло, дни без него тянулись медленно. Тяжело было. Очень тяжело.

Зинаида носила на шее цепочку, что подарил Гусейн, и ни на минуту не забывала о нём. Цепочка была длинной, на ней висело маленькое сердечко.

Гусейн тогда сказал:

– Это моё сердце. Оно, Майская роза, будет рядом с твоим. Потом хитро улыбнулся:

– Но немножко не рядом, а между них, – и ладонями примял белые груди.

Не забывая Гусейна, ожидая его каждую минуту, Зинаида всегда была «при параде». Это настолько вошло в привычку, что и лёжа на смертном одре, она светилась чистотой, была причёсана, а на голове был повязан платочек, один из тех, что подарил Гусейн. Постельное бельё у неё было в розах, и на могилу потом Майя приносила ей только розы.

За те два дня, что Зинаида ещё была жива, Майя успела перечитать почти все дневники. Услышав от матери, что её мама – совсем другая женщина, Майя запаниковала. Ей показалось, что мать бредит, что просто насмотрелась бразильских сериалов. Или индийских.

Майя вспомнила, что было время, и они с подружкой увлеклись индийскими фильмами. Не раз Майя делилась с матерью впечатлениями. И часто, даже слишком часто, мечтала, что вот было бы классно, если б у нее была сестра-близнец, которая сейчас бы нашлась. Она представляла, как они надели бы одинаковые юбки, блузки, сделали одинаковые стрижки. Майе казалось, что мать без интереса слушает её фантазии, но дневники рассказали, каких трудов Зинаиде стоило не выдать себя. После таких разговоров с дочерью она сходила с ума, проклиная тот день и себя, что сразу не заметила второго ребенка. А вдруг можно было спасти? Ей так хотелось крикнуть: «Да, был у тебя брат, был! Ты не одна родилась». Но не кричала. Возможно, вот эти все «битвы внутри себя» – так их называла в дневниках Зинаида – трансформировались потом в ту самую страшную болезнь, унёсшую её в считанные месяцы.

Майя заметила, что мать после встречи в Гусейном в каждый новый дневник на первую страницу клеила картинку с розой. Не догадываясь ранее об истинных чувствах матери, думая, что дядя Гусейн – это просто знакомый дяденька, Майя с умилением читала про почти подростковые чувства матери. Удивлялась: разве можно так размышлять и ощущать после пятидесяти, и даже после шестидесяти?

В двадцать лет кажется, что шестьдесят – это очень много.

Последние слова мамы были:

– Я люблю тебя. Тебе надо найти своего папу, держать с ним связь. Без мужчины тяжело в этой жизни. Он хороший человек, я кое-что узнавала о нём. Хоть ты и моя доченька, но мама я не твоя. По природе, не твоя. Знала, что однажды придётся это тебе рассказать. Как страшно мне было жить, Майечка! Как же я тебя люблю!

Майя, оглушённая, потерянная, сидела на кровати, держа мать за руку.

Та, тяжело сглотнула:

– Только не спеши принимать решение. Не спеши.

Слова «не спеши» она уже прохрипела.

Последнюю волю матери Майя решила выполнить, во что бы то ни стало. Похоронив мать, уложив рядом с ней в трубочку свёрнутый тот плакат с розой, она решила не спешить. И только много позже, когда многократно перечитала дневники, когда Генка бросил, Юрочка родился, стал подрастать, Майя поняла, что пришла пора встречи с отцом.

Когда в первый раз Егор Андреич принёс один из блокнотов, которых у него было штук сто по всем углам и столам, я непонимающе уставилась на него. А он запросто предложил:

– Ну, давай, расскажи чего-нибудь про Владика, а я напишу рассказ.

– Ой, – отмахнулась я, – какой там рассказ? Я же не записывала за ним.

– Просто расскажи случай. Хотя бы пару предложений, – настаивал Егор Андреич.

Я задумалась, а потом вспомнила, как Владик скормил бездомному коту огромный кусок палтуса, привезённого его родителями друзьям в качестве гостинца.

Егор Андреич терпеливо ждал, даже карандашом не постукивал:

– Тебе выпала удача, у тебя есть личный писатель. Всё стирается, превращается в пыль, а…

Я перебила его:

– …что написано пером, не вырубишь топором.

– Вот именно, – обрадовался он.

Я пересказала всё, что помнила:

– Однажды Владик с родителями поехал в село к знакомым семьи. Пока папа с мамой сидели за столом в качестве гостей, он вышел во двор, увидел на улице кота, который показался ему голодным, и решил его накормить. Он зашёл в дом, открыл холодильник, увидел кусок рыбы и скормил всё коту. А это было полтора килограмма палтуса горячего копчения. Его Ленка с Ромой привезли в качестве гостинца.

Егор Андреич что-то записал в блокнот, улыбнулся и пообещал, что к утру напишет историю. И что вы думаете, и вправду утром меня ждал рассказ «Куда уплыл палтус?».

Я хохотала, перечитывала. Словно Владик оказался рядом.

Из числа реальных событий в рассказе было только то, что я рассказала, остальное – художественное воображение, но каким оно было гармоничным и читалось правдоподобно! Словно Егор Андреич тоже был там и всё видел.

Я с любовью смотрела на экран планшета, потому что там было написано про любимых мной людей.