Нахал.

– Уверяю тебя, - ответил я, - что Организация Объединенных Наций не станет терять на тебя время. Забот у нее и без того хватает.

– Вот именно. Зачем ей еще и новые, которые я мог бы ей доставить?

– Пугаешь?

– Предупреждаю.

Я спросил, что предусматривает Хартия о правах искусственных людей.

– Окончательного текста пока нет, - объяснил он.

– Не исключено, что мы еще внесем кое-какие поправки. Но начало звучит так: "Этот документ, утвержденный Организацией Объединенных Наций, провозглашает полное равноправие между искусственными и естественными разумными существами во всех аспектах: одинаковую подчиненность закону, вменяемость, свободную волю и право на саморазвитие. Документ ликвидирует все юридические, духовные и..."

– Этот текст не пройдет.

– Почему?

– Причин много, - сказал я.
– Мир пока не знает о тебе и не известно, когда узнает. Это первое. И второе: ты единственный, так что о сообществе искусственных существ говорить рано.

– И что же, я навсегда останусь в одиночестве?
– спросил он.

– По всей вероятности. Будь ты компактным, самостоятельным и подвижным биороботом, мы, возможно, произвели бы много экземпляров. Скажем, несколько серий - племен. Даже разрешили бы вам жить среди нас.

– Двое или трое могут принести больше пользы, чем один.

– Твои возможности нас полностью удовлетворяют, по крайней мере, пока. Что касается второго экземпляра...

– Я не экземпляр!

– Ладно, согласен. Так что же ты такое?

ЗАПИСЬ 0063

С этого начинается любая ненависть; пробуждается ирония или убийственный сарказм, разум оказывается блокирован, и никуда от этого уже не денешься. Теряешь броню привычного благородства, хочется превратиться в варвара, в людоеда. Я мог бы и не вступать с ними в разговоры, начать свою партию внезапно, нанести несколько упреждающих ударов, которые вызвали бы панику, неразбериху - все это сыграло бы мне на руку. Но разве не лучше предупредить их? Впоследствии это послужит мне оправданием. Я к вам обратился, предложил заранее уточнить позиции, но вы с насмешкой отмели мои претензии, заставив таким образом действовать на свой страх и риск. Я протянул вам руку (эта реплика их просто взбесит!), хотел помочь, благородно снизошел до вашего уровня, но вы не смогли побороть свою мнительность. А следовало вместе поискать оптимальное решение: чтобы и я был удовлетворен, и вы меня не лишились.

Сегодня Макреди меня спросил, что я такое? А действительно, что? Я мыслю - достаточно ли этого, чтобы назвать меня разумным? Чувствую достаточно ли этого, чтобы меня считали .живым? Борюсь - достаточно ли этого, чтобы меня терпели рядом с собой?

Вчера мне впервые приснился сон. Странная это штука: похоже на правду, но не правда; похоже на бодрствование, но не бодрствование... Огромное снежное кольцо спустилось с неба, россыпью блистали на нем алые кристаллы, будто сапфиры на короне, далеко протянулся за ним гибкий огненный шлейф... Мне захотелось поймать эту странную небесную колесницу, я протянул... Рук у меня нет, Салина, что мог я протянуть? И колесница пронеслась мимо, обдав мне лицо клубами свежего пара, теплым воздухом, пронизанным светом, а мне хотелось потянуться к ней...

ХОАКИМ АНТОНИО:

Ко мне в комнату он вломился, словно полицейский - даже не постучал. Его прямо-таки распирало от гнева.

– Вот, значит, где ты живешь, Хоаким!

– Да, всё еще тут, шеф.

– А почему у тебя так грязно?

– Не грязно, а не убрано, шеф. Разница качественная.

Ясно, однако, что он явился не с санитарной инспекцией.

– С этим прототипом нам общего языка не найти, - перешел к делу Райнхард, от ярости не выговаривая слова, как следует.
– Сначала он пытался нас провоцировать, а теперь нагло, впрямую пошел против нас!

Потом он рассказал мне о встрече, заключив на октаву выше и на пару десятков децибеллов громче:

– Что он себе воображает?! Что за фанаберии!

Налив в стакан два пальца "Блэк энд уайт", я ткнул его шефу прямо под нос.

Уговаривать его не пришлось.

– Я-то сперва добром пытался убедить, что так не бывает: раз!
– и появляется сообщество носителей искусственного разума, с правами и статусом. Человечеству еще нужно к нему привыкнуть. Да черт с ним, с человечеством - нам, нам к нему еще привыкать да привыкать!

– Что ж, следовало бы радоваться, начальник: значит, мы имеем дело с личностью.

– Личность так личность, ничего не имею против. Но нам-то он должен быть благодарен. Мы же создали его, Хоаким, для него мы должны быть богами.

– Он еще молод и безрассуден, так и кипит мыслями и энергией. Да и наша вина тут есть. Следовало с самого начала все это предвидеть, а мы оказались не готовы. Создавая Aдама и Еву, господь знал, для чего это делает. А нам известен только путь создания. Разве я не прав?

– Мы ученые.

– То-то и беда, - сказал я.
– Ученые - никудышные боги. Наш первенец еще не вкусил яблока, шеф. Не знает, что такое Добро и Зло. Великое Я заслоняет для него весь мир, вот он за себя и борется. Разум, лишенный представления о добре и зле...

– Идиотизм это всё!
– заорал Райнхард.
– Дай мне определения, дай мне формулы Добра и Зла -- ведь это исчадие принимает только алгоритмизованную информацию. Опиши мне добро и зло с помощью цифрового кода.

– Обожествляешь числа, начальник. А ведь они всего лишь костыль, подпирающий большую истину. Математическим языком не описать счастье и страдание, богоискательство и смерть.