Джейн полноправно не относилась ни к одним, ни к другим, и её кровь, которую приверженцы идеи расового превосходства считали порченой, бурлила от жажды отмщения за отнятое детство. Узревшая своё призвание в возмездии, она была готова пойти на любые жертвы, попрать совесть и мораль, чтобы добиться справедливости.
Но что произойдёт, если справедливость и ненависть станут неотличимы друг от друга?
Заручившись поддержкой аксолотлей – зверолюдей, властвующих над морем, Джейн отправилась в долгое странствие, во время которого она, сама того не ведая, нашла ответ на этот вопрос.
Предисловие
Поначалу я долго думала, что же написать во вступлении. В начале или в конце книги принято оставлять несколько слов о себе как об авторе, о пройденном пути и стремлениях, однако мне кажется, что здесь слова обо мне будут излишни, ибо многое из своих поисков, мытарств и впечатлений я изложила на страницах этой книги, завуалировав и переиначив так, чтобы оно органично вписывалось в фэнтезийную огранку.
В этом сюжете, сказочном и местами гиперболизированном, куда больше от реального, чем может показаться на первый взгляд.
Это приветственное слово. Моя же благодарность адресована моим близким, что верили в меня и растапливали очаг моего вдохновения своим любопытством, и художницам, которые помогли мне с оформлением этой книги. А также всем тем, кто погрузится в придуманный мною мир.
Приятного чтения! И помните: эта книга не предназначена для того, чтобы вызвать сочувствие к безоглядной Справедливости, но она может помочь разобраться в её причинах.
«Я колокол! Я пламя! Я таран!
Безбрежен я и грозен, точно море!
Я твёрдый дуб! Я медный истукан!
Я барабан в литературном хоре!»
«Скиталец», Куприн А. И.
Глава 1
Рождение мира, как и всякое начало, было ознаменовано рассветом: багряная линия, простёршаяся над горизонтом, вспыхнула, в небесной синеве разлилась золотом и серебром померкших звёзд устремилась вниз, прочерчивая по лазурной глади огненный след. Всколыхнулись спокойные воды, тревожно заклокотали волны, белёсой пеной разбиваясь о скалы, запели тоскливо ветры, расправив незримые крылья, и разнесли свою песнь по необъятным просторам зелёных, пышущих жизнью земель. Трава колосьями изумруда пригибалась под напором прохладного дуновения, принёсшего с моря соль и влагу, вторила танцу осоки, которая кольцом высоких и сочных стеблей сомкнулась вокруг болот, углубилась в зыбкую, питательную почву, протягивая свои трухлявые руки всё дальше и дальше. От стоячих вод тянуло перегноем и затхлостью, тяжёлый смрад с ветром разносился по полям и лугам, робко касался диких колосьев, коих не касались ни руки, ни лапы. Лесные злаки, обласканные светилом, наполнялись его теплом и заботой, набирались здоровой желтизной, приятной вездесущему оку, и пылали золотистыми искрами. Разлились озёра и реки, зажурчали ручьи, звенящие чистой водой, их высокие голоса слились в единый хор мирской благодати.
Неразличимые слова полнились добротой и праведностью, пресные воды покорно несли божий гас, и только шум прибоя, доносящийся из уст бурного моря, несколько заглушал напевную молитву. С протяжным стоном взметнулся ветер, вздыбился и ощерил зубы, раздулся, заполоняя бескрайние земли своим тучным, но неосязаемым телом. Благодатное отдохновение сменилось шумом свежей листвы, грянуло пламя, расколовшее небо надвое. Рана быстро затянулась, сшитая сизыми нитями, и небеса зарыдали от боли. Их пронзительный крик ударил тяжёлым грохотом, бирюзовая гладь потемнела, угадываясь цветом индиго, и снова треснула. Изломанная расселина взорвалась желчью, затем поблекла, червонным окрасившись в глубине, и небосвод, вновь исцелённый, лишённый изъянов, разразился гортанным рёвом, ниспосылав на серые, угрюмые земли потоки жгучих слёз. Вскоре гнев утих, задавленный тоскливой досадой. Туман молочной дымкой сгустился над лугами, заполз в лесные прогалины да в них и укрылся, после чего сокрыл белоснежной вуалью мрачную просеку, избавляя страждущую природу от мглы и злобного морока. Земляная утроба насытилась пролитой влагой, взрастила на своём лоне девственные ростки; набрякло среди свинцовых туч Солнце, созерцая плод веры и правды божеств, что находились везде и одновременно нигде, любуясь своим творением в бесплотных обличьях.
– Великолепие кроется в первозданности, – шептал Хар’ог, исполинским своим небытием склонившись над сотворённым мирозданием, помещавшимся в дланях левиафана прекрасным средоточием изначальных энергий. – Оставим наше дитя нетронутым.
Посеребрённые волосы заструились по светлому небу длинными прядями, примешались к густеющим облакам, изящным росчерком оставленные на голубоватом холсте. Два огромных, сияющих в вышине глаза воззрились на леса, состоящие не только из зелёных деревьев, но и из хрустальных великанов, пустивших волшебные корни в простую, на первый взгляд, землю; на охристые поля, то и дело вспыхивающие златом; на заросли, пестрящие малахитом, да на прозрачные и гнилостные заводи, противопоставленные друг другу в угоду равновесию и незыблемому покою.
– Однако величие сокрыто в ином, – ответил Авелин, и его неосязаемых губ коснулась слабая, блаженная улыбка.
Будучи отроками самой Вечности – извечной Вселенной, властвующей над всем когда-либо существовавшим, – Авелин и Хар’ог, происходя из чрева Вездесущей, были связаны узами братства и кровной преданности, хотя в венах их, тонких, как струны уязвимой души, струилась отнюдь не кровь, а жидкая бесконечность. Костями им служила звёздная пыль, кожей – вечерний сумрак и рассветный багрянец. Их зеницы взирали отовсюду: бельма заиндевевших зрачков виднелись на дне озёр, в лазоревой толще пресных и солёных вод, среди дикой ржи и камышей, окаймивших болота изумрудной порослью.
Изначальные божества были порождены единой материей, из которой после было порождено всё прочее. И ко всему, во что вдыхала жизнь Вселенная, её сыновья прикладывали хладные длани. Мёртвую промозглую пустоту превращали они в целые миры, затем, обняв новорождённую планету величавой пятернёй, подталкивали её к мглистому своду неведения, давая отсчёт первому дню.
Ни общее дело, ни общая Матерь не умаляли различий, которыми Всемогущие были наделены. Хар’ог чтил порядок, с его уст часто срывались оды, в которых он воспевал стремление к безукоризненному идеалу. Нетронутая природа была для него совершенством: долго Хар’ог мог любоваться шумящими ручьями, высокими горами, вершины которых всегда были припорошены снегом, оранжево-красными пустынями и безмолвными, умиротворёнными лесами. Прикосновением пальцев он взращивал душистые цветы, и не было нужды их опылять, ибо чудесные соцветия росли сами по себе, простирая нежнейшие лепестки к светлому небу. Дыхание божества по-отечески трепало кроны деревьев, его счастливые слёзы вымывали моря, во мгновение ока заполняя карьеры не только солоноватой влагой, но ещё и причудливыми, длинными водорослями и прочей растительностью, коей было уготовано произрастать на дне.
Хар’ог с превеликим удовольствием оставил бы шарик, сотканный из первородных энергий, пустым – любой народ, каким бы благодушным ни казался поначалу, обязательно учинял злодеяния, распри и войны. Смертные даже не нуждались во вражьей крови, с завидным и прискорбным успехом карая своих же в угоду жестокости и недальновидности. Хар’ог любил смертных существ, однако, на примере иных миров познав, чем могли обернуться духовная слепота, жажда власти и другие пороки, присущие крошечным созданиям, не желал скорбеть по истерзанной, бессильной планете.