Почему не доносится с улицы вой пожарных сирен? Разве не должны машины прибывать на место происшествия в течение нескольких минут?! Или гудение пламени всё заглушает?

Я покрылся потом и сидел, зажмурившись: едкий дым и температура воздуха не позволяли открыть глаза даже на мгновение. Да и на что было смотреть? Всё заволок густой чёрный дым, в котором мелькали багровые всполохи и отсветы.

Когда стало совсем жарко, я сжался в комок и стал дышать чаще, но это не помогало: тлели волосы на голове, дымилась пропитавшаяся потом одежда, горела кожа. Жёг даже нагревшийся, как плита, кафель, на котором я сидел.

Проклятье, кажется, выжить не получится. И придётся всё начинать сначала… Во мне всколыхнулась злость, которую я хранил с того самого мига, как Род отправил меня сюда.

А потом огонь осторожно лизнул ступни, и боль стала нестерпимой. Когда осмелевшее пламя коснулось колен, я открыл рот, но не издал ни звука. Мой вопль был беззвучен.

Огонь ласково охватил лицо, мгновенно превратив кожу в отслоившиеся лоскуты.

И тогда пружина внутри лопнула. Мне показалось, что тело рассыпается, словно сложенное из кубиков здание, неосторожно задетое пробегавшим мимо малышом.

Отец, я ненавижу тебя! Тебя и всех остальных, что взирали на суд и кивали, услышав приговор! Будьте вы прокляты!

Когда воздух неожиданно огласился жутким воплем, в котором воплотилась вся накопленная за двенадцать лет и усиленная огнём боль, я сам удивился. Ведь я впервые в этой жизни услышал свой голос!

А затем пламя вспыхнуло так, словно здание мгновенно наполнилось газом. Вылетали стёкла, рушились стены, падали потолки, проваливались полы.

Меня же поглотило пламя, не оставив от маленького тела ровным счётом ничего — даже уголька, который можно было бы положить в могилу.

Вот, что открылось моему взору, когда я открыл глаза.

Комната с резным потолком, обитыми тканью стенами, заставленная стеллажами с книгами, толстыми, словно словарь или энциклопедия, освещалась огнями, трепетавшими в металлических чашах на длинных, тонких ножках.

Боли не было, но это не казалось удивительным: теперь, когда я лишился тела и стал духом, никаких физических ощущений быть и не могло.

Комната походила на кабинет физики. Или биологии. Или склад, куда перетащили наглядные пособия из обоих этих кабинетов.

Глобусы (очень странные), свитки, книги, приборы из латуни, меди и стекла, ряды химической посуды, круглые датчики со стрелками, вырезанные из дерева статуи странных существ, чучела ещё более удивительных животных, человеческие скелеты, соединённые проволокой — всё это буквально заполонило помещение.

Раздавшийся справа голос заставил меня вздрогнуть от неожиданности: не думал я встретить тут кого-то. Что это, кстати, за «тут»? Иначе говоря, где я?

Резко повернув голову, я увидел мужчину лет сорока, коротко стриженого, с пронзительным взглядом карих глаз и лицом, покрытым мелкими белыми шрамами. Одет человек был в домашнюю бархатную куртку, свободные брюки и тапочки. И всё это выглядело дорого. Очень дорого.

Мужчина снова заговорил. На этот раз по интонации стало ясно, что он задаёт — вернее, повторяет — вопрос.

Когда я снова не ответил, во взгляде хозяина комнаты появилось беспокойство, смешанное с недоумением. Он что-то забормотал, потом отвернулся и загремел разложенными на столе приборами. Не найдя нужного, отошёл к стеллажам, но уже спустя несколько секунд вернулся, держа в руках инструмент, отдалённо напоминавший шприц. При виде громоздкого агрегата я испытал неприятное тянущее ощущение в груди. Видать, какой-то человеческий инстинкт сработал.

Вот только какого хрена я жив?!

Что-то сказав, человек наклонился с явным намерением ввести длинную иглу мне в живот!

Ага, щас! Ещё чего не хватало!

Я попытался увернуться и спрыгнуть на пол, но оказалось, что не могу пошевелиться. Моё тело было полностью парализовано! Что за хрень?!

И что этот человечишка намылился со мной делать?!

Игла вошла в живот.

О, мать вашу!

Было больно, но по сравнению с пламенем — сущая ерунда. По телу потёк, медленно распространяясь, холод. Мужчина что-то подкручивал на «шприце», словно настраивая сложный и необычный музыкальный инструмент.

Если ты со мной делаешь что-нибудь плохое, то лучше в конце прикончи! Потому что иначе я до тебя доберусь! И сверну тебе шею, чего бы мне это ни стоило, драный ты гондон!

Я лежал неподвижно. Привык сносить боль молча, мой речевой аппарат не был приспособлен к выражению страданий. Единственный раз, когда он разорвал тишину, случился минуту назад, и я даже не был уверен, что действительно слышал свой голос. Возможно, это была лишь предсмертная галлюцинация. Скорее всего, да, потому что не представляю, что могло бы нарушить печать Рода.