– Господа, – всплеснул руками хозяин усадьбы, стараясь изо всех сил сгладить случившуюся неловкость, – минуточку внимания: сам господин Хвостов почтил нас своим присутствием, так сказать, Пушкин местных окрестностей.

– А я не считаю господина Пушкина каким-то выдающимся поэтом, – густо покраснел учитель рисования, – манера стихосложения, так себе… не понимаю такого его возвышения после гибели на дуэли. Людская глупость всё это, извините меня, господа, разве может поэт писать о ногтях…

От литературной лекции слушателей спасло появление в передней еще одного человека. Когда Гомер уездного городка набрал полную грудь воздуха, чтобы отстаивать свои литературные пристрастия и клеймить позором покушавшихся на них, на пороге появился старик престранного вида в камзоле стародавних времен и в стоптанных валенках. Совершенно седая голова, глубокие морщины, изрезавшие, покрытый печеночными пятнами лоб и пронзительной черноты глаза, сверкнувшие из-под густых сивых бровей.

– Господа! – заволновался Бекасов. – Позвольте представить вам дядю моей Евгении – князя Георгия Семеновича Волховского. Он боевой генерала, герой войны и сейчас пишет мемуар.

Георгий Семенович, мельком и исподлобья глянул на гостей, остановил свой взор на поручике, с минуту пыхтел, а потом высказался скрипучим голосом.

– Что ж ты армию нашу позоришь? Оделся, как пугало огородное.

Зарайский встрепенулся от неожиданного выпада старика, перестал дрожать и подался вперед, схватившись на рукоятку черкесского кинжала.

– Серж, – бросился к другу Бекасов, – дядюшка шутит.

– Да за такие шутки! – бесновался поручик в объятиях хозяина усадьбы. – Был бы он помоложе, я б немедленно на дуэль вызвал! Я этого так не оставлю!

Поручику хотелось рвать и метать. Только дядюшка не захотел слушать возмущений с угрозами, он степенно развернулся и был таков. Когда страсть в передней слегка приутихла, Бекасов объявил.

– Господа! Сейчас вас проводят на верхний этаж в комнаты. Приведите себя в порядок, отдохните, а потом – праздничный обед. Сегодня у моей жены именины. Соседи приедут. Я понимаю, что сейчас рождественский пост, но… как говорит местный батюшка: коли не согрешишь, так и не покаешься. Шутка, господа. После обеда у нас затевается небольшое представление с музыкальными, так сказать, вариациями, потом все вместе едем в храм соседнего села. Стоим там всенощную, а утром разговляемся и проводим маскарадный бал около ели. Будем праздновать Рождество.

Во время торжественного обеда собралось человек двадцать – всё люди степенные. Слуги сбились с ног, сервируя стол разнообразными постными угощениями. Мяса хозяин на стол сегодня не велел ставить, а потому царило на белоснежных скатертях рыбное изобилие, средь которого стояли чашки с грибами, солеными огурцами, с моченой брусникой да с темно-красной клюквой.

Между поэтом Хвостовым и кузеном Нестеровым сел местный помещик Залужский – человек средних лет и разговорчивый до чрезвычайности.

– Какие славные люди Анатоль и Евгения, – тараторил помещик, уже поведав соседям по столу об удачном сенокосе, урожае гречихи и падении нравов средь крестьянской молодежи. – Славные. Уж мне-то ли не знать! Я ж сосед их ближний. У нас в деревне всё по-простому, а потому мы человека за версту видим.

Слуги же принесли горячую уху, бутылки цимлянского вина и гости стали часто сглатывать слюну, то и дело, поглядывая на хозяина застолья, но тот лишь руками разводил. Дядюшка Георгий задерживался, а без него празднество Бекасов не решался начинать.

Конец ознакомительного фрагмента.