Здесь нет никаких звуков жизни, и тем более – Бретони, а ничего другого Россиль прежде не видела. Всё, что есть здесь знакомого, – пасмурный вид Хавис.

– По приезде герцог будет ожидать от вас письма. Когда завершатся все… церемонии, – обтекаемо говорит Хавис. Она может назвать свою госпожу полудюжиной имён на разных языках – но почему-то сейчас не находит подходящего слова для свадьбы.

Забавно, что Хавис не может произнести это слово, хотя и притворяется невестой. Впервые узнав об этом плане: чтобы она переоделась служанкой, а Хавис – невестой, – Россиль сразу решила, что он нелеп, а на деле он оказался ещё нелепее. Но именно поэтому сейчас на ней тусклого цвета платье из жёсткой, грубой шерсти, а волосы убраны под чепец. На противоположном сиденье кареты – Хавис, чьи запястья и шея увиты блестящими жемчугами. Рукава её платья широкими раструбами ниспадают до земли. Плотный белый шлейф вьётся по полу, будто позёмка. Молочно-матовая вуаль на голове скрывает волосы, у Хавис они тоже светлые, но другого оттенка.

Они со служанкой ровесницы, но у Хавис крепкое телосложение норманки и широкие плечи. Их маскарад никого не обманет, достаточно взглянуть даже на их тени, чтобы распознать подмену. Это нарочитое самодурство, так её будущий супруг проверяет границы своей власти – подчинится ли герцог его прихоти. Однако в то же время Россиль допускает, что его могли побудить к таким мерам и более мрачные причины: возможно, тан Гламиса опасается измены в собственных землях.

Россиль – подарок тану за союз, точно так же и Хавис была некогда подарком для её отца: за то, что герцог не послал свои корабли в пролив, когда имел такую возможность. Норманны смогли отплыть без боя, и за это Хастейн, их вождь, предложил герцогу одну из своих многочисленных бесполезных дочерей.

Отец Россиль куда более дальновиден, нежели неотёсанные разбойники из народа Хавис. При дворе Кривоборода даже внебрачные дочери наподобие Россиль воспитываются как благородные дамы, если герцог предполагает в будущем найти им должное применение.

Но, как выяснила Россиль недавно, её делает полезной отцу не знание нескольких языков: она знает свой родной бретонский язык, свободно говорит на анжуйском, хорошо владеет норманнским благодаря Хавис, а теперь по необходимости освоила и язык скоттов, хотя его резкие звуки как будто царапают ей гортань. Её польза – не в её удивительной памяти: она способна запомнить лицо каждого проезжего дворянина, когда-либо побывавшего при дворе Кривоборода, и выучить в замке по имени каждую повитуху, каждого слугу и просителя, внебрачного ребёнка, солдата – а также удерживать в голове все их мелочные связи и особо острые желания, крохотные осколки чувств, поблёскивающие, будто вкрапления кварца в стенах пещеры. И если герцог скажет: «До меня дошли слухи, что в Наонете есть шпионы, как мне изобличить их?» – Россиль может ответить ему: «Есть один конюх, который подозрительно чисто говорит по-анжуйски, и во всякий праздник он старается ускользнуть на задворки с некой кухаркой». И тогда герцог отправит людей ждать в засаде на задворках, и те поймают кухарку и будут пороть её до крови, пока анжуйский шпион, лжеконюх, не сознается.

Но нет. Теперь Россиль ясно это понимает. Она полезна по той же причине, по которой обречена на провал затея с переодеванием: она прекрасна. Не заурядно красива – красивы иногда бывают и шлюхи, и служанки, но никто не спешит записывать их в благородные дамы и обряжать в кружевной подвенечный наряд. Это иномирная, жуткая красота, иные при дворе Кривоборода зовут её смертоносной. Её глаза – яд. На ней метка ведьмы. Вы уверены, лорд Варвек, благородный герцог Кривая Борода, что она не анжуйка? Говорят, что правящий дом Анжу по крови ведёт свой род от женщины-змеи Мелюзины.

У Жоффруа Серого Плаща, правителя Анжу, было не менее десятка детей и вдвое больше бастардов, и все они настойчиво стремились ко двору Кривоборода: светловолосые, прилизанные и вкрадчивые, будто лисы. Отец не постеснялся бы открыто признать, что у него была любовница из Анжу – хотя, возможно, Серый Плащ оскорбился бы предположению, что от его крови могло явиться на свет столь противное природе создание, как Россиль. Но герцог промолчал, не подтвердив подозрения, и молва пошла дальше.

Эта небывалая белизна её волос – словно они источают лунный свет… И её кожа – вы видели? – в ней ни кровинки. Она бледна и холодна, как форель. А её глаза? Один взгляд в них может ввергнуть смертного мужа в безумие.

Один приезжий дворянин под влиянием этих слухов отказался смотреть Россиль в глаза. Её присутствие за пиршественным столом так напугало гостей, что погубило торговый союз, а после тот же дворянин (он носил прозвище Ле Трише, Обманщик) увёз эту историю с собой в Шастоден, и Блуа и Шартр в ужасе отшатнулись от Кривоборода, не желая иметь дел с его двором, полным коварных волшебниц. Поэтому Россиль заставили носить тонкую кружевную вуаль – чтобы уберечь всех мужчин мира от её глаз, насылающих безумие.

Тогда её отец и осознал, что лучше бы придумать какую-то свою легенду, способную развеять страхи, без надзора заполонившие все окрестные земли. «Тебя, должно быть, прокляла ведьма». Он произнёс это тем же тоном, каким объявлял о распределении военной добычи.

Так это назвал герцог, и его слова сделались единственной правдой – и концы в воду. Бедная, ни в чём не повинная роженица, любовница герцога, истекающая кровью на постели, странно молчаливое дитя у неё на руках, и ведьма, мечущаяся за окнами, тени, дым, треск молний. Эхо злобного хохота гремело во всех коридорах замка – и долгое время после той ночи от стен разило серой!

Герцог поведал эту историю собранию французских дворян – тех, кто был так напуган слухами, что отказался от договоров и торговых сделок с ним. И в тот же миг придворные Наонета начали сумрачно кивать: о да, да, я тоже припоминаю.

И лишь когда все гости и придворные ушли и Россиль осталась наедине с отцом, она – ей не исполнилось тогда и тринадцати лет – рискнула задать вопрос:

– А почему меня прокляла ведьма?

Перед Кривобородом лежала его излюбленная шашечная доска – чёрно-белые её клетки истёрлись, поблекли за годы службы. Не отрываясь от неё во время разговора, он расставлял фигурки. Дамки, так назывались шашки последнего ряда, – почти как женщины.