— Давай пойдем куда-нибудь и поговорим, — предложил Лючиано.

Они уселись на поросшей травой насыпи, окружавшей скаковую дорожку. За нею виднелись поля, на которых, как сказал им Чезаре, выращивались осенние крокусы. Потом из этих крокусов изготавливался тот самый шафран, которым славилась Ремора. Сейчас поля начинали уже покрываться зеленью пробивающихся ростков, а через пару недель город, по словам Чезаре, будет окружен морем золота и пурпура.

— Ты хочешь провести пробу уже сегодня? — спросил Лючиано.

— По-моему, это единственный способ выяснить, получится ли что-нибудь из «перемещения» Фалько, — ответила Джорджия. — Кое-какие приготовления я уже сделала.

— Это ведь может кончиться для тебя большими неприятностями, не так ли? Я имею в виду, если кто-нибудь обнаружит его в твоей комнате.

— Я знаю, — ответила Джорджия. — Только я не могу придумать ничего другого. А ты?

Лючиано покачал головой.

— Я просто не могу представить, как Фалько сможет приспособиться к жизни мальчика двадцать первого века.

— Мне кажется, ты сумел прекрасно приспособиться к жизни шестнадцатого, — спокойно заметила Джорджия.

Немного помолчав, Лючиано проговорил:

— Можно задать тебе один вопрос?

Джорджия кивнула.

— Ты по-прежнему берешь уроки музыки у… ну, у моей мамы?

— Да, — ответила Д жорджия. — Сегодня только была у нее.

— И… она когда-нибудь говорит с тобой обо мне?

— Обычно нет. Но сегодня говорила.

Несколько мгновений Лючиано молчал, схватившись руками за голову.

— Можем мы поступить так с семьей Фалько? — спросил он затем. — Я имею в виду, что у меня не было выбора, но он то спокойно собирается покинуть отца, сестру, братьев. Как это отразится на них? И на нем самом? Ты знаешь, что я несколько раз возвращался, чтобы хоть увидеть родителей. Это по-настоящему тяжело.

— Я знаю, — ответила Джорджия. — Не думаю, что я на его месте решилась бы пойти на такое. Но он — необычная личность. И он хочет этого.

Фалько казалось, что оставшиеся до наступления ночи часы растянулись до бесконечности. Он ожидал, что Лючиано и Джорджия придут перед самыми сумерками. Возбуждение мешало ему сесть и почитать что-нибудь. В конце концов он добрел до конюшен, где его встретил Нелло, удивленный и несколько встревоженный визитом юного принца.

Оказавшись рядом с лошадьми, Фалько почувствовал себя спокойнее. Его заветной мечтой было получить возможность снова скакать верхом, а не тащиться никчемным пассажиром в карете. За это он с готовностью отдал бы всё на свете.

Фалько ковылял между стойлами, поглаживая лошадей и заговаривая с каждой из них. Он всё еще знал их по именам — Фьордилиджи, Амато, Карамелла — и они помнили его и приветственно ржали, когда он проходил мимо.

— А что там за лошадь? — спросил Фалько, вглядываясь в темное стойло, где виднелся незнакомый ему силуэт покрытой попоной лошадки.

— О, просто новая кобылка, которую мы объезжаем для вашего отца, — нервно ответил Нелло, стараясь отвести Фалько подальше от стойла. — Я бы не подходил к ней. Очень уж норовистая.

Фалько позволил конюху проводить его обратно на залитый солнцем двор, но, уходя, он услышал, как странная кобылка тихонько заржала — так жалобно, что звук этот надолго врезался в память мальчика.

В округе Львицы слепой мануш поднял голову, словно прислушиваясь к чему-то очень далекому.

— Что случилось? — спросила Рафаэлла.

— Что-то неладное творится в этом городе, — сказал Аурелио. — Это уже выходит за рамки обычных перед Скачками подкупов и сделок. Если кто-то забрал zhou volou у Овна, значит, этот кто-то пытается украсть их счастье. И Богиня рассержена.

— Что она сделает? — спросила Рафаэлла.

Аурелио обратил свои темные незрячие глаза в ее сторону.

— Поживем, увидим, — ответил он. — Только для того, кто ворует счастье, это обернется большой бедой.

Приближалось время, назначенное для пробного перемещения Фалько. Он уже дал знать прислуге, что его друзья останутся во дворце на ночь. Для них приготовили соседние с покоями Фалько комнаты, и все трое поужинали в семейной трапезной. Зал был намного меньше, чем тот, в котором когда-то праздновались именины Гаэтано, но всё же достаточно велик для того, чтобы вызвать у Джорджии чувство благоговейного трепета.

Что подумает Фалько, привыкший к дворцам с их бесчисленными комнатами, о ее скромном жилище?