С этими словами сэр М посмотрел прямо в глаза Якову, а тот с некоторым ужасом осознал, что лучший кандидат на роль убийцы – это он сам.

Когда Яков вышел с Английского двора, солнце стояло уже высоко. До дома дядюшки было рукой подать. Вдоль дороги цвела сирень, довольные хрюшки лежали в лужах; весна наконец прочно утвердилась в Москве. Якова воспитала папина сестра, уже упоминавшаяся Агафья Федосеевна. Он привык к Москве и не так раздражался от долгих зим, весенней распутицы и общей непредсказуемости бытия, как его коллеги по Московской компании.

Якову нужно было непременно поговорить с дядюшкой. Муж Агафьи Федосеевны работал в московском сыске, был там не последним человеком и вполне мог знать о сотрудниках компании такие вещи, которых не знал даже сэр М. Дядюшка обычно хаживал обедать домой, потому что никакая трактирная стряпня не могла сравниться с кулинарными изысками Агафьи Федосеевны.

Якову повезло, он как раз попал к началу обеда.

– Совсем ты отощал, Яшенька, – сокрушалась тётушка, подкладывая ему куски побольше, – Не ценят тебя на работе, не кормят.

– Волка ноги кормят, – возражал ей дядюшка, тщетно пытаясь защитить племянника от переедания, – Кому он нужен будет, если пузо отрастит?

– Тебе-то пузо чай не мешает, – ловко парировала тётушка, однако кормить племянника перестала.

Агафья Федосеевна очень тонко чувствовала, когда от кулинарных дел нужно переходить к серьёзному разговору. Она сразу поняла, что Яков пришёл не только ради телесной пищи, но и ради дядюшкиной премудрости.

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром ведомство твоё следит за моими соработниками? – осторожно начал Яков. – Чай собрали важные сведения, а не токмо казну разбазарили?

– Что собрали, всё наше, – важно ответствовал дядя. – Сам понимаешь, сие есть тайна государственная.

– Мне государственных тайн не надобно, – открестился Яков, – а ежели заметили твои соглядатаи что-то диковинное, пустяк какой-нибудь необъяснимый, то о таком хотел бы я услышать.

Дядя задумался, оглаживая свою длинную бороду. Память у него была необъятная и при этом хорошо систематизированная. Однако система не мешала ему запоминать и то, что ни в какую систему не укладывалось.

– На Пасху странный мор приключился у одного твоего подельника в курятнике, – наконец сказал дядя.

Из описания внешности и места жительства подельника, Яков безошибочно определил, что речь идёт об агенте В. Выяснилось, что у В сдохло несколько кур. Само по себе это было явлением довольно обыденным, однако поражали симптомы куриного мора. Они были абсолютно разными у разных кур. Одна всю ночь страшно орала, что и привлекло внимание штатного наблюдателя. Другая не орала, а мирно клевала зёрна поутру, как вдруг все перья у неё встали дыбом. Третья в одночасье позеленела. Наблюдатель заподозрил было колдовство, тем более что по соседству жила известная знахарка. Однако расследование установило, что знахарка была в служебной командировке, принимала роды у жены нижегородского воеводы. Падёж кур списали на естественные причины и даже в отчёт не внесли. А дядя запомнил.

– Спасибо, дядя, – с чувством сказал Яков, – это хорошая зацепка.

Распрощавшись с дядюшкой и тётушкой, Яков вышел на улицу. Его прекрасное настроение не испортилось даже при виде двух опричников, во весь опор скакавших в его сторону. Служащие Московской компании обладали дипломатическим иммунитетом, их не могли арестовать государевы люди.

Яков как раз вспоминал привилегии, дарованные царём Иоанном IV Васильевичем, когда один из опричников ловко огрел его дубинкой по спине, повалив в грязь. Второй опричник не менее ловко связал Якова и забросил на спину заводной лошади. Вспышкой молнии сверкнула мысль, всё утро пытавшаяся пробиться из-за туч подсознания. Сэр М нарочно говорил на русском. Всем известно, что Английский двор прослушивается, а подслухи плохо понимают по-английски. А Яков ещё удивлялся, почему он не стал главным подозреваемым. Сэр М не стал его подозревать, потому что сэр М уже осудил его и приговорил. Да ещё и додумался, как привести приговор в исполнение чужими руками. Английский чистоплюй!

Тем временем лошади резво скакали в сторону Александровской слободы.

Опричники не слишком торопились. Башни и купола Александровской слободы показались только на рассвете. С Яковом они обращались довольно прилично, от чего он испугался ещё сильнее. Его развязали сразу после выезда из Москвы, на большой дороге он бы всё равно никуда не делся. Недалеко от Троицы расположились в поле поужинать, но Якову кусок в горло не лез. Впрочем, после тётушкиного обеда можно было голодать неделю без особого вреда для здоровья. Опричники ели молча, да и вообще почти не разговаривали. Только молились, проезжая мимо церквей и монастырей.

В Александровской слободе все спешились, и Якова повели в какой-то подвал. Свет туда проникал лишь через узкие оконца под потолком, но лучше бы там и вовсе света не было. На стенах висели цепи и кандалы, а сами стены были покрыты бурыми пятнами. По-видимому, архитектор, выбравший для строительства белый камень, даже не предполагал, во что может превратиться загородная резиденция Василия III. Здесь Якова оставили одного. Дверь заперли снаружи, но к стене не приковали, и на том спасибо.

Один в подвале Яков оставался недолго. Раздался грохот, и в распахнутую дверь два громадных опричника пропихнули роскошное кресло. Даже не кресло, а облегчённый походно-полевого типа трон. Трон установили на возвышении, и сразу же в подвал зашёл богато одетый боярин в сопровождении ещё двух опричников с факелами. Опричники помогли боярину сесть на трон, факелы на мгновение осветили его лицо с рыжей бородой. От ужаса зрение на миг изменило Якову, потому что незакрытая бородой часть лица показалась ему как две капли воды похожей на лицо дамы на портрете, которое он не далее как вчера имел честь созерцать.