В крепости как-то спокойнее. Говорится о вечном. О Петре. О наших, которые здесь… которых здесь…

Остатки ледяного крошева всё ещё бились о стены. По гребню шёл крестный ход. Оба хвастались друг перед другом афеизмом, и оба, не сговариваясь, пристроились сзади, шли с опущенными головами, крестились.

С Финского в полнеба двигалась туча. Синяя, низкая, тяжёлая. Град ударил внезапно, когда из-за реки ещё лупило солнце. Стучал по камням, по лицам, по золотым окладам икон, по шёлку хоругвей.

— Здесь было, — подал голос Вяземский.

Отстали от хода, спустились в ров, где из земли ещё торчали остатки деревянных столбов, два года назад поддерживавших виселицу. Вяземский достал перочинный нож и стал отколупывать от пеньков щепки. По пяти для каждого. На память.

— Как ты только такое мог говорить? — с упрёком бросил князь. — «Добрый, благородный человек!» А ведь он же их и вешал.

Пушкин понурил голову. Всё правда. Всё.

— Никогда сего нельзя ни забыть, ни простить. Ведь от них и могилы не осталось. Я их не оправдываю. Однако и правительству надо же иметь хоть начатки совести…

— Вы два дурака, — сказала им Аграфена Закревская, к которой Сверчок чуть не силком притащил друга после прогулки. — Почему государь должен дать вам возможность служить? Потому что вам этого хочется? Вы полагаете, у него в разгар подготовки похода только и дел, что вас пристраивать?

Она откровенно смеялась их несчастью и замешательству. Её послушать, так выходило, что ничего особенного не случилось. Но случилось!

Пушкин и Вяземский сидели в китайской гостиной графини, стены которой были забраны ориентальными шелками, а по углам стояли громадные фарфоровые курильницы.

— Бенкендорф оскорбил меня, — насупился Пётр Андреевич.

— Стреляться будете? — рыжие брови Венеры сошлись над переносицей. — Он вас не оскорбил, а правду сказал. Все как с цепи сорвались: война, война! — Закревская дружески взяла Сверчка за руку. — Фу! Какая ледышка! Гуляли без перчаток. — Поэт стиснул её пухлую белую ладонь так, что на подушечке остались следы его длинных ногтей. Но Аграфена даже не поморщилась. — Вас я ещё понимаю, вам надобны поэтические впечатления. А что надобно вам, князь? — она обернулась к Вяземскому. — Помаячить вблизи царской палатки? Обратить на себя внимание?

Тот случай, когда понимание обидно.

— Окажите правительству услуги на том поприще, на котором сильны, — отчеканила Аграфена. — На журнальном. Тогда вас заметят и поощрят.

Конечно, она была умна. Но Вяземский уже расположился дуться. Литераторы, как дамы, не прощают невнимания. А когда месть состоится, недогадливые мужланы только руками разведут: как? за что? За то самое, судари. За то самое.

— Мы уже больше не стремимся в армию, — сообщил как большой секрет Пушкин. — Мы поедем в Париж, даже без паспортов. В трюме корабля. Вот будет потеха! Натянем нос Чёрту Ивановичу!

Аграфена перевела взгляд с одного на другого.

— И ко мне вы пришли за деньгами? — невинно поинтересовалась она. — Полагаете, я заложу бриллианты, чтобы отправить вас туда, куда Николай Тургенев имел ум уехать ещё до всего?

Друзья были огорошены её язвительным тоном.

— Или вы равняете меня с доверчивой губернаторшей Воронцовой? — продолжала графиня. — Собрать сумму для вашего бегства в Константинополь. Бедняжка ничего не знала. Но незнание — не щит. Ведь не щит от злых языков, не так ли, Александр Сергеевич?

Пушкин заёрзал.

— Вообще-то, Аграфена Фёдоровна, — сказал, набравшись смелости, Вяземский, — мы надеялись, что ваша дружба к нам обоим подвигнет вас выхлопотать для нас у супруга паспорта на проезд.

Закревская зашлась искренним безудержным смехом. Неясно, правда, что её больше развлекло: само предложение или слово «дружба».

— Я могу это сделать, — отсмеявшись, сказала она. — Потому что Арсений Андреевич мне никогда не откажет. — И тут же погасила огонёк надежды. — Но не сделаю. Ибо это ударит по его карьере. Неужели вы думаете, что я стану рисковать ради вас положением супруга?

Вообще-то именно так они и думали. Тем более что поведение самой графини внушало подобные мысли.

«Не хочет терять статус», — решил Вяземский.

«Она продолжает оставаться неравнодушна к мужу», — удивился Пушкин.

— Господа, — сказала Аграфена, поднимаясь. — Я рада вашему визиту, но больше не могу уделить вам время. Мне жаль.

— Нам тоже. — Вяземский встал.

Но Пушкин продолжал сидеть и смотреть на Медную Венеру, точно увидел её впервые. Неужели она жалеет о своём семейном очаге? Да полно! Он давно холоден, затоптан и залит отнюдь не слезами.