Шар поднялся высоко над землей, и все смотрели вниз. Вот уже и стоэтажное здание Института осталось под ними и вскоре затерялось среди двухсот, трехсот и пятисотэтажных гигантов необозримого Евровидя. Июльский день был жарким, и пятеро студентов с удовольствием подставляли голые ноги в шортах прохладному ветерку. Только Карпантье Жюли был в черном костюме он не расстался бы со своим доисторическим рединготом и черной бабочкой, даже если бы его послали читать лекцию в Сахару. Маленькая светловолосая Стэлла, бледная, как лик на старинной иконе, вздохнула:

– Не понимаю, профессор Карпантье, как вы можете мириться с такими вещами?! Посмотрите на наш институт. Он же - пигмей, по сравнению с Третьим институтом техники.., а теоретическая кибернетика? Если мы не наберем высоту, мы ударимся в цокольные этажи!

Но они набрали высоту и не ударились. Профессор только пробормотал:

– Кибернетика? Ну, она ведь только вспомогательная дисциплина.

И пренебрежительно пожал плечами. В программирование истории будущего, сравнительно молодой науки, в качестве компонентов входили: социология, психология, математика, кибернетика и пр., но как историк прошлого, профессор Карпантье Жюли относился к этим дисциплинам свысока. Иногда он демонстративно отказывался от помощи мыслящих машин. Их обильной и быстрой информации он предпочитал копание в старых рукописях. Твердил, что любое лирическое отступление или правописная ошибка, в психологию которой человек может вникнуть, обладая фантазией, стоят гораздо дороже всех точных данных Мозга Академии, лишенных чувства и инвенции. Студенты даже подозревали, что профессор относится скептически и к самому программированию истории будущего - поскольку и здесь не обошлось без машин. И действительно, профессор воздерживался от высказываний на эту тему, но все помнили, как торжествующе он рассмеялся, когда внезапно в самом центре Евровиля и абсолютно вне программы, появилась кошка, которая гонялась за также незапрограммированной мышкой. Огромная толпа собралась тогда смотреть на невиданных зверюшек, появившихся из небытия. Хотели поймать и сохранить их, но кошка съела мышку. Сама же кошка умерла от непонятного расстройства желудка. Ее препарировали и передали в Археозоологический музей, а человечество было потрясено таким количеством непредвиденных случайностей...

Студенты смотрели на свой Евровиль с любовью. Под ними медленно плыли в обратном направлении сады, стадионы, небольшие искусственные озера, левитолекционные площадки - все это размещалось на крышах гигантских зданий, по сравнению с которыми древние небоскребы выглядели бы пигмеями. Крыши соединялись мостами и дорогами. Кое-где они были превращены в огороды и поля пшеницы: человечество заполнило своими домами всю поверхность планеты и поэтому было вынуждено производить большую часть естественной пищи над землей, а всю индустрию поместить под землю.

В проходах между зданиями виднелись улицы. Они были на такой глубине, что никогда не увидели бы солнца, если бы не сложная система громадных зеркал, которые перенаправляли свет вниз. Наземные улицы были предназначены для пешеходов, но почти не использовались. Правда и пешеходов, как таковых, не существовало, потому что эти улицы представляли собой тоже систему вечно движущихся тротуаров и эскалаторов, и люди просто неслись по ним без всяких усилий, лишь временами сменялись полотна, и соответственно - скорость и направление движения. При взгляде сверху казалось, что люди соревнуются друг с другом в езде на роликах.

Евровиль занимал почти половину территории бывшей Франции.

Он простирался с берегов Атлантики до гор Альп. От Мадрида его отделяли только Пиринеи, а от Нибелунгбурга на севере - широкая полоса лесов, сохраненных как образец старинного естественного парка. Основой Евровиля вначале была древняя столица Франции.

Однако, вскоре она оказалась в центре города и превратилась в небольшой, бережно сохраняемый музейный объект, огороженный специальной прозрачной стеной. Впрочем, в музейном Париже и до сегодняшнего дня жило около двух миллионов людей со всех концов планеты - ученые, художники, писатели, музыканты и просто чудаки, которые все еще предпочитали неудобные старинные дома с маленькими оконцами и ажурными балконами из черного железа застекленным и полностью автоматизированным зданиям нового Евровиля.

В музейном Париже жил и профессор Карпантье Жюли. Он выбрал себе квартирку в одном из бывших административных зданий Сити, между Ля-Шапелем и Нотр-Дамом. Здесь он сам себе готовил утренний кофе на старинной электрической плитке, принимал душ в ванной с колонкой и ходил бриться в парикмахерскую Латинского квартала, сохраненную в качестве экспоната древнего французского быта.

Правда, рабочий кабинет профессора выходил окнами на Сену и Пон-Ньов, но был настолько темен, что там почти всегда горела настольная лампа с зеленым абажуром. Студенты немного жалели профессора, но не удивлялись, так как профессор и в этом остался верен своему методу - он жил в атмосфере, которая, как он сам любил говорить, помогала ему переноситься туда, где должны были бродить его мысли: по извилистым, сумеречным дорогам прошлого, которые в конце концов вывели человечество к коммунизму.

Евровиль блестел под сильным летним солнцем повсюду, куда хватало взгляда и еще дальше. И все-таки он считался одним из средних городов Земли. По сравнению с Москвой, которая к этому времени уже начиналась с Урала и простиралась до истоков Днепра, или Нью-Йорком, упиравшимся в Скалистые горы, Евровиль был просто скромным и уютным населенным местом.

Мы сообщаем эти подробности для того, чтобы не произошло никакого смешения времени и масштабов, а также и для большей достоверности всего нашего рассказа.

Шар несся над городом довольно быстро.

В то время как естественный ветер в общем имел западное направление, воздушный поток, заказанный профессором специально для этого полета, нес шар на восток. В голубой дали, где-то за пределами города, на фоне неба вырисовывались контуры высокой беловато-желтой горы. Может быть, поэтому ее назвали Желтой горой. Стоя в передней части гондолы, в черном костюме, с развевающимися седыми волосами, профессор Карпантье задумчиво всматривался в гору.

Но пятеро студентов занимались совсем другим. Они отпускали ядовитые шуточки в адрес пассажиров левитолетов, которые стремительно проносились мимо них. Вид шара вызывал веселый смех, хотя с определенной точки зрения не менее смешны были и сами левитолеты. Одни из них имели форму толстой иглы, другие были похожи на цветок магнолии, третьи - на ласточек. Были и такие, которые напоминали утюги и запонки - это показывало, с одной стороны, что безвкусица далеко не полностью исчезла даже в сей высоко эстетический век, а, с другой - каких высот достигла человеческая фантазия. Студенты забавлялись тем, что определяли характер человека по его левитолету. Об одном, который делал бесшумные мертвые петли на своей машине, каждый миг изменяющей форму и направление, Стэлла сказала: