Всё это я слышал, стараясь встать со ступенек и нащупать подрагивающими ногами опору. Тут же подхватив пруток, я вскочил рывком, намереваясь атаковать отморозков, пока не очухались. Но не успел.

Бах! – предательски громко прогремел выстрел. Оглушительно. Ударил эхом стен по ушам и сбил меня с ног. Я снова попытался вскочить, но меня будто тяжелым саваном сковала странная слабость. Мать твою! Это не звук меня свалил! В горячке я даже не почувствовал, как на груди у меня появилась аккуратная дырочка. И теперь из нее сочился ручеек. Он казался бурым и безжизненным на фоне старой коричневой замши.

Вот суки! Пришили-таки… Я почувствовал, что пальцы все еще стискивают прут. Нестерпимо хотелось швырнуть его во врагов, но сил уже не было даже для того, чтобы оторвать от пола руку.

Сквозь красную пелену я рассмотрел ухмыляющуюся рожу Серого. Тот, наскоро убедившись, что я загибаюсь, развернулся и пнул бугая, но и его подельник не шевелился. Надеюсь, издох падла… Туда тебе и дорога.

Где-то наверху послышался звук открываемой двери. Какие-то жильцы услышали выстрел. Я уже ничего почти не видел, только неясный свет брезжил где-то на потолке. В груди горело, в глотке саднило.

Услышал, как Серый сбегает по ступенькам. А через пару секунд за его спиной бухнула подъездная дверь на пружине. Смылся, гад! Ну ничего… Я тебя и в аду достану!

И неясное пятнышко света на потолке вдруг безвозвратно погасло. Я, кажется, даже почувствовал, как что-то будто отделилось от моего тела. Сгусток? Душа? Сознание? Нет, конечно, скорее всего, это был предсмертный глюк. Агония…

Я умер. Только странным оборвавшимся отзвуком прозвенела мысль: не зря я собак не любил. И погиб от псов…

– Вытаскивай его!

– Жив?! Сюда, сюда!

– Ой, мамочки! Такой молоденький!

Фразы сыпались на меня разноголосьем откуда-то сверху, а я никак не мог открыть глаза и посмотреть, какого рожна я еще жив и кто все эти галдящие люди? Последнее что я помнил, это ухмыляющаяся рожа Серого. Но этого ублюдка определенно не было рядом. Его бухающий, с хрипотцой старого алабая голос ни с кем не спутаешь. А тут совсем другие голоса, даже женские причитания слышны.

А еще песок… Какого ежа на моих зубах скрипит песок, будто я перебравшая на жаре «отдыхайка», валяюсь где-нибудь на Центральном пляже Анапы. Даже солнышко пригревает. Чувствую своей шкуркой его ласковые лучи. А может, это не лучи вовсе, а бисово пекло? И я всё-таки умер?

Ну, да, конечно, похоже на то… Пришили меня эти уроды в январе, когда снежок скрипел под ногами, а не песок и солнце. Получается, что я сейчас на этих самых небесах, или где там, не знаю, загробная жизнь начинается.

Хотя не по моим заслугам небеса – старому вору они точно не положены. Много за жизнь наворотил… За деяния, конечно, оттрубил от звонка до звонка, а вот за судьбы загубленные – похоже, сейчас перед Всевышним отвечать буду. Если ещё эти голоса заткнутся хоть на минутку, то я услышу, как меня зовут на суд.

Но кто-то потряс меня за плечи – да ещё грубо и беспардонно, явно не Бог, потому что я отчетливо почувствовал его чесночное дыхание на своем лице. Фу!

– Эй! Студент! Ты меня слышишь? – снова выдохнул мне в морду «не Бог», хотя голос его под известный возраст в тридцать три вполне подходил. И даже волосы длинные – их я почувствовал щекотанием на своем лице.

Собрался с силами и распахнул глаза. Твою мачеху! Потеснив рыжего мужика с чесночным выхлопом, надо мной склонился ангел. Конечно, это был ангел. Прекрасное девичье лицо без всякой косметики и раздутых губ. Бровки дугой, носик вздернут, а глаза! – что омут. Нельзя смотреть долго в них – утонуть можно. Долгую я жизнь прожил, а будто ни разу такой красоты не видал. Это ее волосы я почувствовал на своих щеках, а не того, кто меня тряс и зловонно дышал.

Девушка была в… купальнике. А неплохой такой рай, похоже, я на пляже или где-то у открытого бассейна. А может, вообще на острове? Рядом я разглядел еще нескольких субъектов с вытянутыми от удивления лицами и в подобных же немного странных купальных нарядах. Мужики в смешных плавках, а женщины в старомодных купальниках, будто из старого советского фильма «Три плюс два».

– Живой? – в прекрасной улыбке сверкнула жемчужинками незнакомка.

Хотелось сказать, что для старика, которому только что прострелили грудь из девятимиллиметровой волыны, я чувствую себя живее любого бессмертного Кощея. Даже что-то шевельнулось внизу живота. Что-то, что шевелилось уже не часто. Ну точно рай… Зря не верил в загробную жизнь!

Я открыл было рот, чтобы выразить восторг и благодарность, но вместо слов раздался не то хрип, не то бульканье, будто на мопса резко наступили. Накатил спазм, и я выкашлял воду.