Шрифт:
— Понравилось ли только? — прервала его Хорчиха, обращаясь к фратеру.
— Ей-богу, неплохое! — ответил Степан и принялся лущить яйцо.
— Та-а-а-ак! А не худо бы и братьям промочить горло?.. Вы как, ужинали?
— Да, да!
— Та-а-ак! Дай им выпить!
— Спасибо! Спасибо!
Космач взял стоявшую перед детьми корчагу и направился к бочке, но Храпун остановил его:
— Только не мешай с коминяком! Не надо!
— Нам дома своего коминяка хватает! — крикнул Шакал.
— Не мешай, не мешай! — загалдели все разом.
Космач, точно его пчела в нос ужалила, надул щеки, натопорщил усы и, оскалив зубы, проворчал:
— Что с вами, люди, зачем вам цельное вино? Тут нет и двух стаканов коминяка!
— Да тут, клянусь богом, чуть не полный кувшин! — крикнул один из Зубастых, заглянув в нее.
Все прыснули.
Хорчиха вырвала из рук мужа кувшин, вылила коминяк и подошла к бочке. Все, затаив дыхание, слушали, как струйкой лилось вино. Тем временем фра Квашня вынул какую-то бумагу и углубился в чтение.
Шакал поднялся, принял из рук снохи полный кувшин и снял шапку.
Остальные гости тоже поднялись и обнажили головы.
Фратер, не отрываясь от бумаги, сказал:
— Степан, главное, задай лошади корму! А потом позаботься о постели, да поскорее!
Слуга вышел, за ним увязался Баконя.
Шакал кашлянул, как это делают, когда хотят привлечь к себе внимание. Однако это не помогло, и тогда он громко произнес:
— Вра Брне!
Когда фратер поднял голову, брат заговорил:
— За здоровье милости вашей достославной, что всегда остается для нас достопамятной, ибо всегда она наши помыслы и душу исповедует и среди нас, грешных, ходит, словно сама мудрость среди стада волов, ободряет нас и светит нам, роза небесная, как свеча сквозь дым ладана! Пусть же следует за тобой удача всяческая пред богом и цесарем, пред епископом и провинциалом {7} , настоятелем и народом — на этом свете тела ради, а на том ради души! Подобно тому как ты стягиваешь себя священным веревчатым поясом, стяни всякую печаль, благослови всякое начинание, даруй веру и терпение и всяческое благоволение; ведь душа не раздвояется, а в конце ждет покаяние и молитва, цель твоя великая. Прибыл ты, наша роза, точно вестник девы Марии, Иисуса сладчайшего, Иосифа праведного. Чтобы, подобно Иисусу, сокрушить змия-искусителя, что вложил цветок в горькие уста свои, а проклятый сатана напоил их ядом! Подобно тому как усердны были все наши священники, числом двадцать три до тебя, пусть так же будет и после тебя! А ты поешь псалмы и молитвы читаешь. Как всеведущий бог, ибо мудрость, честность, боголюбие, покаяние, сила, красота, любовь, душевность, радость, смирение сыплются из тебя, как из мешка! И наконец, наш дорогой, благословенный достославный, верный и смиренный, раз ты носил, сеял, просеял, доставил и вниз к воде и вверх к горе, то, значит, и головой чуешь, и ушами видишь, и легко тому, у кого под пятами обувь, а душа крестом умыта! Пусть же красуется тот, кто болеет этой святой целью, как ты, вра Брне, как все наши предки святые отцы! Итак, алвундандара [9] , да здравствует наша гордость, вра Брне!
7
Провинциал — главный смотритель католических монастырей в округе.
9
Ничего не значащее восклицание.
— Будь здоров! — воскликнули Ерковичи.
— Мастак здравицы говорить! — промолвил Храпун, покачивая головой.
— Мастак, ничего не скажешь!
— Убей его бог, если б учился, вот была бы голова!
— Я мало что и понял!
— А я и вовсе ничего!
И все восторгались непонятной речью. Ведь в приходах святого Франциска, обращаясь со здравицей к ученому человеку или пытаясь выбраться из затруднительного положения перед учеными людьми, принято говорить так, чтобы другие ничего не поняли. Шакал в этих делах был такой мастак, что иной раз и сам себя не понимал. Два-три раза он произносил подобные речи в монастыре, несколько раз в городе по случаю выборов в магистрат, и неизменно больше всего он бывал потрясен сам, а за ним все те, кто понимали еще меньше его.
Оратор нагнул кувшин. В этом деле он тоже оказался не из последних, ибо кадык загулял по всей его длинной шее — от ключиц до самого подбородка. Переводя дух, он крякнул и передал посудину Гнусавому.
— Будь здоров, вра! Со счанстливым приенздом! — приветствовал Гнусавый и, хлебнув ничуть не менее старшего брата, передал посудину Храпуну Зубастому.
А Храпун после добрых десяти глотков передал кувшин Хорчихе, потому что он был уже пуст.
— Ну, такого еще не бывало! — проворчал Космач не громко, но с таким расчетом, чтобы его услышали близстоящие. — Дорвались, ненасытные, к дармовщинке и глохчут — кто кого перепьет: знай себе тянут! Словно все это мне с неба свалилось! Ха-ха!..
Тем временем слуга вернулся с охапкой сена и бросил его на лучшую в доме кровать. Было их всего три — тесанные топором, простые буковые кровати, какие обычно делают в далматинских селах. Поверх сена слуга постелил вынутые из сумки свежие простыни и одеяло.
Вслед за слугой вошел Баконя и, широко расставив ноги, остановился на пороге, искоса поглядывая на дядей и прочих родственников.
Хорчиха пошепталась с мужем и снова наполнила вином кувшин. Вторым кувшином угостились по очереди Ругатель, Культяпка и Сопляк, а третий выпили сыновья Обжор и Зубастых.
Степан поднес фратеру огня прикурить сигару и отошел в сторонку.
Ерковичи поняли, что близится решающая минута, и примолкли, уставившись на Шакала. А тот, словно собираясь с мыслями, сжал пальцами морщинистый лоб.
Все выжидали, кто заговорит первым и что скажет.
Первым нарушил молчание слуга Степан:
— Люди добрые, ну и дикари же вы! Убей меня бог, этот ваш табак смердит, как чума, и ест глаза. Как только уйдете, придется сразу же отворить не только дверь, но и дымоход! Люди добрые, ну и дикари вы!