— Ты что-нибудь попроще бы спросил, — проворчал бомж и завертел головой. Затем полез в гору отходов, которые лежали неподалёку. Без комплексов мужик, в общем. А я тем временем посмотрел в большую лужу рядом с собою. Русые волосы, зелёные глаза, прямой нос. Не моё лицо!

— О! — бомж выудил из мусора мятую газету, свёрнутую трубочкой. Мух ею били что ли?

Мой собеседник откашлялся и зашевелил губами, затем произнёс:

— Сегодня третье октября.

— А год? — допытывался я.

— Вот это они тебя приложили, конечно, — округлил глаза бездомный и показал рукой вокруг, — Тысяча девятьсот девятнадцатый на улице.

Житель этой же улицы сам ухмыльнулся получившемуся каламбуру.

А я застонал от осознания всего происходящего. Из две тысячи девятого, да на девяносто лет назад.

«Дома» мне было больше сорока, а теперь я в шкуре молодого парня. Я в чужой стране и торчу свою двухлетнюю зарплату банде ирландцев…

Глава 2

Все грандиозные планы рождаются на кухне

Я присмотрелся к газете, которую развернул бомж. На ней крупными печатными буквами виднелось название: «The New York Times». Странно, я ведь был в Вашингтоне. Почему меня «закинуло» в другой город? Или это просто газета оттуда? Покопавшись в воспоминаниях своего реципиента, я понял, что я всё-таки в Нью-Йорке. Это Бронкс. Одно из самых бедных боро. Так называются районы в городе.

Забрав газету, я поплёлся на автопилоте домой, положившись на память реципиента и обдумывая — что теперь делать? Иногда почитывал книги про попаданцев — не без этого. Но чтобы самому стать таковым — и представить себе не мог. Что логика, что интуиция подсказывала, что вряд ли кто-то сможет отправить меня обратно. Эта мысль несколько шокировала. Да, ТАМ у меня не осталось родственников или семьи, но всё же…

Любопытство историка периодически брало верх. Фактически сейчас для меня весь мир — огромный музей под открытым небом. Я рассматривал невысокие задания вокруг. Почти все — обшарпанные, а некоторые выглядят так, словно побывали в бомбёжке. А ведь если это мой мир, а не какой-нибудь параллельный, то этому району чуть больше двадцати лет. Однако бедность дышала практически отовсюду. Из более высоких массовых ночлежек, двухэтажных доходных домов, покосившихся заборов и от одежды большинства населения. Много латиноамериканцев, азиатов и прочих эмигрантов — тут уже полная солянка из европейцев. Это позже русские начнут заселять Брайтон-Бич, когда из курортного района в Великую Депрессию он станет трущобами, куда будут приезжать следующие волны мигрантов.

Движение на узких улочках было не оживлённым, большой поток машин тут только на паре федеральных дорог, которые пронзают нищий Бронкс в направлении сердца Нью-Йорка — Манхэттена. Почти все машины тут — дешёвые Виллисы или вообще неузнаваемые «колесницы» середины нулевых, когда они появлялись и исчезали в ходе конкуренции за пару лет. Один раз проехался сверкающий хромом Оверленд. Полностью закрытые борта, тяжёлые двери, красивая форма. Это авто приковывало опасливые взгляды местных прохожих. Мало ли кто там сидит позади шофера, скрытый от чужих глаз мягким пологом. Остальная часть авто — дешёвые грузовики «Шевроле Т» и знаменитые «Жестяные Лиззи». Или, по-другому, «Форд Модель Т». Практически все — чёрные. Генри почти сразу начал экономить на покраске, как только запустил свой конвейер. Разница была в кустарных примочках на фарах, крыльях и доработке крыши. Тут уж кто на что горазд. Выделиться хотели все.

Я свернул на маленькую улочку и зашёл во двор. Всё типично, колонка, бельё на верёвках, деревянные лестницы, ведущие на наружные коридоры-балконы. У каждого выход на такой «коридор». А вот примыкающее здание представляло собою чёрные, обугленные развалины, да хаос из посеревших, обгоревших досок. Крыша провалилась полностью.

Сердце сжалось. Мои мысли уже неплохо синхронизировались с воспоминаниями реципиента. Именно в этом здании находилась лавочка отца, на открытие которой он взял у ростовщика эти злосчастные семьсот долларов. Теперь уже восемьсот… И именно тут он, задохнувшись, сгорел, пытаясь потушить пожар, пока мы с сестрой были на празднике. Теперь всё это, наверное, разнесут окончательно, а землю выкупят. Здание уже непригодно. От него остался только подвал, который не стали разгребать.

— Алексей! — взволнованный женский голос застал меня врасплох.

По ступеням одной из лестниц ко мне спешила высокая девушка. Даже простая бедная одежда не могла скрыть её красоты. Наверное, опять стирала соседям за грошовый приработок — вся раскраснелась и косынка сбилась набок, отпустив на волю золотистый локон.

Тоня — моя старшая сестра. Мне — почти восемнадцать, а ей — двадцать лет.

— Что с тобой? Кто это сделал? — моё лицо оказалось в тёплых руках сестры. Это было приятно. В детстве я всегда хотел сестру, даже просил родителей. Да так и не сложилось у моих родных стариков в том, другом времени. Тем более что они рано ушли в мир иной.

Тоня покрутила меня за подбородок и нахмурилась:

— Быстро наверх. Нужно обработать ссадину. Господи! Только бы не было сотрясения. Что произошло, тебя ограбили? Я же говорила Мише, чтобы он отпросился с работы и сходил с тобой отдать часть долга.

— Всё нормально, Тоня, я же сам отказался от его помощи, — порылся я в памяти реципиента, заходя вслед за сестрой домой.

— Тогда кто это тебя так? — меня усадили на старый стул посреди просто обставленной комнаты. Вся мебель была сделана вручную. Сколачивали всё нехитрое убранство я да отец.