Шибко не по себе было людям в долгие зимние ночи, когда, бывало, у самых изб волки людей загрызали. А все же родными им стали горы высокие, леса дремучие.

Вот в этом-то селе Никольском, в семье кузнеца Северьяна Медведева, родилась дочка.

Отец Северьян в недолгих днях, как говорят, богу душу отдал. Здоровенным бревном его придавило, осталась семья сиротой.

Горько плакала мать, когда родилась Парашка. Лишний рот появился в семье — и без нее четыре парня. Росла Парашка будто всем на зло: крепкая, сильная, а уж дерзкая — всем на удивленье.

— В кого это она у тебя уродилась? — спрашивали соседки Таисью, Парашкину мать.

А когда подросла Парашка, то совсем отчаянной стала. Одно горе было матери с ней. Огонь, а не девка. Чистый бес.

«Бес» да «бесенок», прилепилось это прозванье к Парашке, когда малолеткой была, да так за ней и осталось и до нас дошло.

Бывало в лес пойдет — дня три ходит. Спросят ее, как она одна в лесу не боится, а она в ответ только смеется:

— А че в лесу страшного.

Потом в сердцах так зло скажет:

— В деревне куда страшней леса. Намедни все видали, как Панко Игнатова в пожарке секли. А за какой грех? Вишь без спроса мать ушел хоронить. Отходить уж стал — с досок снимали. Вот и гляди, где страшнее. А в лесу что? Сосны шумят, на своем языке разговаривают. Знать надо лес. Сроду в нем не пропадешь, а дома горе, да беда…

И начнет, начнет наговаривать — только слушай ее.

Говорила Парашка всегда от сердца, с жаром.

Хоть и неладным считалось в те годы бабу иль девку слушать, а Парашку слушали, да еще поддакивали, хоть и бесенком называли.

Больше всего на свете любила она с братьями на охоту ходить. Ловко-била зверя лесного, а еще крепче козуль диких.

Долго помнили люди, как она убила сохатого. Диво брало людей: одна ведь изловчилась!

— Не силой, а хитростью зверя брать надо. Зверь хитрый, а я похитрей. Выследили мы сохатого с Сенькой давно. Шла я за зверем по следу. Остановился он на еланке, а я в сторонке опнулась. Стою и тихонько пою. Зверь пение любит, хоть и слов не поймет. Пела я пела, кружиться начала. Стоит зверь. За родню меня звери считают, за зверюшку принимают, — шутила она, а сама, что козуля дикая, легко да проворно в бор нырнет. Только ее и видели.

Никто кроме нее не знал самых коротких, да тайных тропинок к заводу.

Всем селом были приписаны люди к заводу. Не раз проводила Парашка матерей и жен на свиданье к сыновьям и мужьям по этим тропинкам глухим в завод и обратно.

Вот так и росла она сильная, вольная.

Как говорят старики, и красотой бог не обидел, на что портяная рубаха груба, да колюча, а к Парашке и она шла — одним словом, цвела Парашкина красота, будто цветок Марьин корень.

Да не только Парашкина красота людей привлекала. Первой песельницей девка была, а пела, — всем душу грела, сердце веселила.

Прослышал про Парашкину красоту коногон с домны заводской Никита Старков. Первый мастер был в домне и тоже петь любил, а когда запевал полным голосом, то говорят лучины гасли и стекла в окнах дрожали. Проворный был парень, на все руки умелец, и отцу помогал и себе кусок добывал.

Увидел Никита Парашу впервые в Троицын день, когда девушки венки в пруд бросали. Запомнились парню ее глаза и пенье сердечное.

А на Красной горке, на свадьбе у подружки Парашиной, на всю жизнь приворожила она его своей красотой, да песнями девичьими.

Зацвела с той поры и у Параши на сердце любовь. Не смогла с этого дня она позабыть про Никиту: то вспомнит походку, то черные кудри его.

«Орел, а не парень», — думала она, а Никита в Петровки наметил сватов подослать, да вдруг все перепуталось.

Старшего брата Параши, которого она за отца почитала, живым не стало. Его заковали и в гору работать отправили. Бунтовал, правду прикащику в глаза сказал, что грабитель он — прикащик-то, ну тут его мигом схватили — в пожарку, а там кандалы и надели.

Не прошел месяц, как он кончился. Похоронили его на старом кладбище, а сами всей семьей пошли в курени, уголь жечь.

Затосковала Параша в куренях по Никите, но виду своим не показывала. Вместе с птицами вставала она, за работу бралась и при ночной заре с ней расставалась. Работа ее любому парню под стать была, а Параша с ней справлялась и ровно еще красивей становилась.

Как-то раз поехал управитель завода с гостями из Петербурга в лес на охоту, козуль бить. Плохо он знал лес, а людей и того хуже. Ненавидел его народ за притеснения всякие, а жену управителя злой ведьмой прозывали. Знатная барыня была, а скупая и придира. На что по всему заводу известная была старая Дарья кривая, да рябая, так барыня куда пострашней с лица Дарьи была, а хотела, чтоб красивой ее почитали.