Самое ужасное в этой ситуации то, что, кажется, наши встречи все-таки пошли Фрэнсис на пользу (хотя, возможно, это просто совпадение). Как бы там ни было, ее родственники регулярно рассказывали мне, насколько проще им стало находиться с ней рядом в последнее время. Несмотря на то что Фрэнсис никогда не признавалась в этом напрямую, несколько раз она вскользь упомянула о том, что ей нравились наши странные беседы в формате монолога. Когда я задумываюсь, как мало усилий я на самом деле приложил для того, чтобы помочь этой женщине, мне становится стыдно.

Из-за собственной неготовности поддерживать контакт и терапевтическое присутствие я подвел и себя, и свою клиентку. Да, с ней было сложно подолгу находиться в одном помещении. Да, она определенно слишком много ворчала. Однако этому поведению было одно простое объяснение: страх. Фрэнсис просто-напросто страшно, и она знала только один способ взять себя в руки и справиться с ситуацией: ухватиться за недостатки окружающих, пытаться контролировать своих близких, поддерживать максимальную дистанцию в отношениях со мной.

Для меня качество проделанной работы определяется не только ее результатом. Я не считаю, что успешная психотерапия отличается от провальной исключительно тем, что клиент ушел из кабинета довольным, как, к примеру, в случае Фрэнсис. Конечно же, я не тешу себя иллюзиями о том, что решающую роль в оценке качества проделанной работы играют мои субъективные впечатления о сессии (т. е. доволен ли я собой). Некоторые считают, что успех или провал терапии — это некая компромиссная совместная оценка клиента и терапевта, поскольку отношения между ними строятся на сотрудничестве. С этим утверждением я бы тоже поспорил. Наконец, противоположная идея о том, что всю работу в процессе психотерапии делает исключительно клиент и только ему решать, насколько это было успешно, кажется соблазнительной, однако, на мой взгляд, это лазейка для перекладывания ответственности с себя. В моей карьере не раз случалось, что я отвратно справлялся со своей работой, и тому были самые разные причины: я отвлекся, обленился, сказал или сделал какую-нибудь глупость. Если к тому моменту я успел установить достаточно прочные отношения с человеком, в большинстве случаев мне удавалось реабилитироваться и вернуть все на круги своя, как это, кажется, впоследствии произошло с Фрэнсис.

Кто-то сказал бы, что я строг к себе и взваливаю на себя слишком много ответственности за результат терапии. Каюсь, виновен, но ничего не могу с этим поделать. В глубине души мне искренне хотелось бы переложить большую часть ответственности на клиента, однако я прекрасно отдаю себе отчет в том, что именно я решаю, сколько усилий буду вкладывать в данного конкретного человека, как настойчиво буду стараться, насколько изобретательно буду искать пути решения и насколько решительно буду настроен на работу. Возможно, это самообман и попытка приписать себе больше возможностей влиять на ситуацию, чем дано простому смертному, но так уж я привык относиться к своей работе, и такую цену мне приходится платить за результат.

Итак, давайте разберемся, что же я сделал не так и почему эта сессия вышла настолько отвратительной и недостойной гордого звания профессионала. Рассмотрим все причины по очереди.

1. Я неуважительно отнесся к своей клиентке и начал осуждать ее. Она пришла ко мне для того, чтобы я постарался ее понять, а вместо этого я стал винить ее за то, что она просто была собой. В конце концов, клиенты приходят к нам именно тогда, когда не могут разобраться со своими проблемами самостоятельно или найти понимание и поддержку среди своих друзей и близких.

2. Я обленился. Опустил руки. Поддался собственной скуке. Я пошел по пути наименьшего сопротивления и плыл по течению. Вместо того чтобы по-настоящему быть с ней, я просто делал вид, что слушаю ее и что мне не все равно.

3. Я попытался “наказать” Фрэнсис за то, что она оказалась для меня недостаточно интересной, не давала мне говорить, игнорировала меня и не позволяла мне помочь ей так, как я считал правильным. Вместо того чтобы подстроиться под нее и двигаться в ее темпе, я начал форсировать процесс. Я стал слишком беспокойным и нетерпеливым.

Пожалуй, читатель мог бы заметить, что столь преувеличенное и откровенное “самобичевание” является еще одним подтверждением моей внутренней потребности “понести наказание за свои преступления”. По большому счету, со стороны этот случай вовсе не выглядит такой уж катастрофой, какой я пытаюсь его и изобразить. Возможно, именно из-за того, что это происшествие было настолько обыденным и, казалось бы, настолько безобидным, я и запомнил ту злосчастную сессию как главный провал в своей карьере и решил написать о ней. В конце концов, Фрэнсис повстречалась мне именно в тот период, когда я был наименее эффективен как специалист и большую часть времени функционировал на автопилоте. Я балансировал на грани выгорания, вечно был не в духе и устал от практики. Фрэнсис была не единичным случаем: в то время мне случалось и с другими клиентами мысленно покидать кабинет.

После этого эпизода мне вдруг стало очень интересно, как часто во время сессии другие психотерапевты убегают от клиента в свои фантазии и о чем они в этот момент думают. Составляют списки покупок? Грезят приятными воспоминаниями об отпуске? Планируют будущие авантюры? Погружаются в сексуальные фантазии? Я бы поставил на то, что большинство моих коллег хотя бы на время абстрагируются от сессии примерно от 30 до 50 % случаев (в зависимости от конкретного клиента и темы разговора). Тому может быть сразу несколько причин.