– Что там такое?

– Я не знаю, может не все еще потеряно. Давай домой. – энергично оглядываясь по сторонам ответила Линда, не поворачивая голову на мужа.

Дэвид не стал ее расспрашивать подробнее, потому что ясно понимал, что Линда снова взяла себе в голову очередную глупость и только зальет его ее потоками. Внешне Дэвид был примерным семьянином, но на его браке уже давно выросли сосульки, которые иногда падали ему и супруге на головы.

Следующие несколько дней прошли также, как и все предыдущие. Дэвид вынашивал планы по расширению своего бизнеса и занимался оперативными вопросами. Его среднего размера сеть городских закусочных была беременна новыми возможностями, которые ей давала хорошая прибыль. Нужно было лишь нащупать точку в окружающем пространстве, которую можно расширить до портала в будущее.

Так думал Стивенсон, занимаясь мозговым штурмом в своем кабинете на втором этаже самого большого ресторана компании «Бифферс», каким он старался его величать. Он отвлекался лишь на базовые потребности и на мысли о Лиззи, которые часто сбивали его с продуктивного настроя. Он понимал, что жизнь идет, но балласт, состоящий из мыслей о дочери, сильно замедляет ее ход и делает краски блеклыми. Последние новости из больницы не давали покоя. «Где же тут хорошая новость? Они обе скверные. Ваша дочь можешь умереть в любую минуту. Вот так новость, чем он вообще мог ее перебить?» – думал Дэвид по несколько раз на дню. Его раздраженный мозг использовал сочетание хорошей и плохой новости доктора как мученика, которого нужно пытать, не давая ему погибнуть.

Линда занималась домашними делами, большую часть из которых составляла кулинария и мысли о детях. Так как их у нее было двое, а с Джимом все было в порядке, то все раздумья, когда она переворачивала котлеты и резала помидоры, были заняты одной лишь Лиззи. Она так гордилась ей, возможно больше, чем отец.

Элизабет закончила школу с лучшими отметками, после чего поступила в лучший университет города и штата, где шла по своим же стопам и добивалась таких же успехов, как и в школе. Линда считала, что сделала для дочери все, что могла сделать мать за тот промежуток времени. Теперь же она не может ничего. Это угнетало настолько, что даже добавить закручивающих вкус приправ в блюда она не могла. «Зачем?» – говорило ей подсознание.

Когда же Линда заканчивала с домашними делами, то молилась. Она делала это с погружением в себя, закрытыми глазами и перед большим окрашенным под золото крестом на стене в гостиной, когда никто не видел. Когда же она переставала молиться, то садилась за компьютер Джима, где все с большим интересом изо дня в день изучала что-то. Это что-то давало ей силы и если не возвращало улыбку, то не позволяло депрессии добиться своего.

Джим с облегчением принимал в свою жизнь пришедшие летние каникулы. Его день делился на прогулки с друзьями, посиделки за компьютером и просмотр старых дисков на не менее старом проигрывателе. Коробку с коллекцией кино извлек из подвала отец, наводивший порядок. Джим не был из тех детей, которые при увеличении своего возраста становятся все более горячими и впиваются в жизнь клыками как в кусок жареного стейка. Он становился все тише и смиреннее перед надвигающейся взрослой жизнью и считал это полезной тенденцией, понимая, что чем раньше включить мозг, тем дольше и успешнее он проработает. Его постепенное отдаление от широкого круга ровесников и замыкание в очень узком постепенно давало свои плоды. Все больше он заглядывал в себя и все меньше видел глубины в других, осознавая, что должен сохранить это чувство на будущее. Он любил Лиззи стандартной суховатой любовью младшего брата, но трагедия взбаламутила его, особенно, когда он увидел сестру в палате. Мысли самого различного толка стали посещать его голову на волне испытанных эмоций. «А если она умрет? А если бы я так умер как она? Почему все так?» Как шарики ртути эти мысли оседали на его мире и издавали неприятный или скорее непонятный для юного ума запах. Фильмы ужасов, стопка которых шла дальше в коробке с дисками, лишь подливали масла в огонь.

Фрутти валялась на полу или многозначительно смотрела в окно, запрыгнув на подоконник через приставленную специально для этого табуретку. Так и проходили ее дни, наполненные вынужденным поеданием каши, избыточным сном и регулярным справлением нужды на лужайке. Кроме ощущения любви домочадцев, которое вызывалось ее маленькими размерами и почти всегда ангельским поведением, не свойственным собачкам такого рода, ей ничего не нужно было от жизни.

Элизабет же лежала в больнице и не приходила в сознание. Доктор Хинкли с каждым днем реже останавливался перед ее медсестрой, чтобы узнать о состоянии девушки, а вскоре и поставил клеймо на пациентке, идентифицировав ее как зря занимающую больничное место. Он давно приспособился к смыванию эмоциональных мыслей стопроцентным раствором холодных административных соображений. Будь это его первый пациент в таком состоянии, он бы и после работы перерывал интернет в поисках врачебной практики и хитрых советов работникам сферы здоровья. Сейчас же, благополучно пережив долгие годы однообразных сменяющих друг друга картин, он наливал себе после работы и отключался от происходящего без грамма обременяющих мыслей.

Все бы так и продолжалось и закончилось бы сменой жизни на смерть, как листья меняют форму бытия в разгар осени, и все бы приняли случившееся. Но Линда уже нашла выход.

2

– Не понимаю смысла все этого. Думаешь мне делать нечего? – сокрушался Дэвид, идя под руку с женой, которая сегодня особо его раздражала.

– Хватит ворчать! Ну как старик, честное слово. – отвечала Линда, которая тоже давно не испытывала особо теплых чувств к мужу.

Дорога полная недовольных вопросов, на которые не были получены ответы, наконец закончилась, и пара остановилась у дома на окраине одной из улиц, залитых светом вечерних фонарей. Линда постучала в дверь, после чего замок захрустел, и напротив них оказалась худая бледная женщина еще не солидного, но уже и не игривого возраста. Она поправила свои длинные прямые черные волосы и осмотрела посетителей.

– Миссис Стивенсон?

– Да, здравствуйте.

– Проходите.

Хозяйка дома расположила пару на креслах в большой гостиной с очень классического постаревшего вида зелеными обоями и не менее постаревшего вида деревянным или сделанным под дерево полом и села напротив них. Рядом ярко горел камин, озвучивая дом потрескиванием дров. Полки, шкафчики и прочие места для безделушек в комнате были использованы по назначению. На комоде в ряд были выстроены какие-то коричневые, словно из глины, статуэтки воинов-индейцев. Одни из них замахивались копьями, другие натягивали тетиву лука, третьи просто стояли в горделивой позе. В шкафчике со стеклянными дверцами выстроились на полках маски, сразу привлекшие к себе внимание посетителей дома. Одни из них напоминали маски бразильских карнавалов, другие венецианских щеголей, третьи вызывали ассоциации с чем-то из массовой культуры. Камин держал на себе два блюдца по бокам и большую расписную тарелку посередине на специальных подставках. Было очевидно, что обеденные тарелки никто бы так не выставлял, из-за чего сразу следовал вывод о том, что посуда эта была необычного толка, каковой и являлась на самом деле. Картины, висевшие на стенах по всей комнате, тоже явно выполняли функцию внушения чего-то неординарного, как например картина, изображавшая черный заснеженный лес с горящими из его тьмы глазами или другая, иллюстрировавшая квартет старых девчачьих кукол, одетых в викторианском стиле.

– Мистер Стивенсон, меня зовут Бриджит. Бриджит Майлз. – сказала женщина, манерно кивнув головой Дэвиду.

Он представился в ответ и продолжил бегать глазами по интерьеру, пестрящему разными деталями.

– Ваша жена рассказала вам о чем мы собираемся говорить?

Линда ответила отрицательно и бросила на мужа взгляд человека, имеющего отношение к чему-то замечательному. Дэвид вернул глаза в направлении Бриджит и нахмурился.

– Мистер Стивенсон, я знаю о вашей трагедии. – начала женщина. – И я знаю о том, что говорят врачи. Мне очень жаль.