Воздух пах сладко и нежно. На баночке было написано «Ваниль и тёплый сахар».

— Я не жалею, — тихо произнесла Суджин.

Хэвон ничего не сказал. Он не знал, как на это ответить. Он не понимал, почему Суджин сделала это, и непонимание рождало внутри какую-то неуспокоенность, вроде лёгкого зуда.

— Почему? — спросил он.

— У меня не было отношений, по крайней мере, достаточно серьёзных, чтобы… Не было времени и сил. Понятно, что в случае с тобой это вообще никакие не отношения, но я подумала… — Суджин вздохнула. — Подумала, что не надо упускать этот шанс. Ты — как ожившая мечта. И я не имею в виду твои деньги, происхождение и, как я думаю, высокий пост… Я имею в виду тебя, Хэвон, тебя самого. И я подумала, что вряд ли мне ещё раз повезёт обратить на себя внимание такого человека, как ты. Если другие такие вообще существуют…

Хэвон рассмеялся.

— А мне просто хорошо с тобой, — сказал он, проводя рукой по её животу.

Хэвон проснулся от звонка телефона Суджин. Та выскочила из кровати, схватив телефон, и убежала в гостиную разговаривать. Хэвон через закрытую дверь не мог разобрать слов, но по интонациям понял, что звонила директор Ли. Он посмотрел на часы и выругался — не было даже пяти утра. Директор Ли не могла не понимать, что когда у неё была середина дня, в Штатах было раннее утро, практически ночь, и всё равно звонила. Хэвон подумал, что и сам пару раз звонил секретарю Лим по срочным вопросам, даже не подумав, сколько у неё было времени, но только в экстренных ситуациях…

Суджин вернулась.

— Что у неё случилось? — сонно спросил Хэвон. — Опять не та сумка?

— Надо купить подарок одному из директоров компании, с которой она работает.

— Прямо сейчас?

— Нет, в начале января. Госпожа Ли получила приглашение на день рождения.

— Почему она звонит сейчас?

— Сказать мне, пока не забыла…

— Выключи телефон.

За окном по-прежнему гудел ветер. Иногда порывы бывали такими сильными, что казалось, что-то огромное ударяется в стекло снаружи. Хэвон взял свой телефон и посмотрел прогноз. Судя по всему аэропорт сегодня не откроется: синоптики обещали улучшение погоды только к десяти-одиннадцати вечера.

Потом Хэвон лежал и слушал ветер, пока не заснул.

Когда в семь утра зазвонил будильник, Хэвон тоже первым же делом проверил прогноз: никаких улучшений. Уведомлений от авиакомпании не приходило, на сайте было написано, что вылеты по-прежнему откладываются.

Суджин в постели уже не было, да и в комнате тоже.

В районе обеда прогноз резко ухудшился. Если рано утром обещали, что шторм начнет стихать к ночи, то теперь говорили, что это произойдёт разве что к середине следующего дня, но скорее всего, даже позже.

Это было плохо.

За первую половину дня Хэвон кое-как разобрался с немцами: они обсудили часть вопросов онлайн и договорись о встрече на следующей неделе, — но теперь над ним нависла новая угроза. Так как ураган завис над северо-западными штатами и никуда не сдвигался, Хэвон мог не успеть на день рождения деда. Это было событие, которое нельзя было пропустить. Только нахождение при смерти могло стать оправданием отсутствия, и то вряд ли. Где бы ни были члены семьи, чем бы ни были заняты, они должны были приехать в поместье и выразить своё почтение главе семьи. В отличие от деловой встречи празднование нельзя было перенести, а о том, чтобы присутствовать онлайн не шло и речи. Это было бы воспринято как ужасное оскорбление. Несмотря на то, что в Сеуле было уже за полночь, Хэвон написал секретарю Лим, чтобы она искала другие способы добраться до Сеула: через Тихий океан, через южную Атлантику — как угодно! Ждать здесь и надеяться на то, что рейсы возобновятся, больше было нельзя.

Секретарь Лим ответила через два часа. Она написала, что всё организовала. Завтра ему нужно будет уехать из Бостона не позже двенадцати часов дня; машина за ним приедет. Сначала он доберётся на западное побережье, а оттуда вылетит в Корею рейсом через Тихий океан. Билеты были разобраны, и секретарь Лим с трудом сумела раздобыть один. Самолёт приземлялся в Инчхоне за два часа до начала празднования — совсем-совсем впритык, так что была опасность, что при малейшей задержке Хэвон опоздает на день рождения.

Секретарь Лим поинтересовалась, не стоит ли ей подыскать частный самолёт, и Хэвон ответил, что не стоит. Даже дедушка не летал на частных самолётах, по крайней мере, на такие расстояния. В их семье подобное считалось расточительством и не приветствовалось.

Куда ни ткни, везде запреты, правила, требования!

Хэвон за обедом рассказал Суджин, что уезжает завтра днём, не дожидаясь смены погоды. До обеда, как и после, они почти и не разговаривали, потому что оба работали. Хэвон занимался своими делами, Суджин — своими. Директор Ли звонила за день раз двадцать, если не тридцать, пока к семи вечера не угомонилась — в Европе наступила ночь.

Этот день был непохож на вчерашний. Хотя вчера они не знали друг друга, между ними всё было проще, как будто секс не то что бы испортил что-то между ними, но сделал иным, и теперь каждое движение нужно было делать с осторожностью, словно они шли по натянутой проволоке.

Они не сговариваясь делали вид, что это просто секс на один раз, ничего особенного. Переспали и забыли. Но притворяться получалось плохо, даже для Хэвона это было вовсе не «ничего особенного», а для Суджин — тем более.