Вскоре княжна Карамышева перестала выезжать в свет, появлялась только в опере со своим супругом, который выглядел вполне довольным, даже счастливым. То же самое можно было сказать и про Анастасию Павловну. Она сидела в ложе с умиротворенным и немного загадочным видом, поглаживая свой живот. Еще бы, ее опыт теперь позволял смотреть с высоты на своих незамужних подруг, которые даже не представляли, что их ждет. На просьбы рассказать, она только улыбалась и мечтательно прикрывала глаза, а потом снисходительно советовала узнать о любви чуточку побольше, желательно не из книг.

До этого разговора Анны Керн, музы Пушкина, со своей дочерью, Екатериной, оставалось три года. В них было все – первая встреча, любовь, как озарение, ожидание счастья, страдания и смирение перед неизбежностью.

Михаил Иванович уже был женат, когда впервые встретил Катю. Он увидел ее в Смольном и сразу ощутил притяжение, так бывает с теми, кто разочарован и жаждет нового источника вдохновения. Для композитора Глинки, который не испытывал глубоких чувств к жене Марии, юная Керн стала такой искрой. Еще пара встреч и в его сердце уже пылал огонь.

«…мой взор невольно остановился на ней: её ясные выразительные глаза, необычайно стройный стан… и особенного рода прелесть и достоинство… всё более и более меня привлекали. Я нашёл способ… Чрезвычайно ловко высказал тогдашние мои чувства. … Вскоре чувства мои были вполне разделены милою Е. К., и свидания с нею становились отраднее…. Мне гадко было у себя дома, зато сколько жизни и наслаждения с другой стороны: пламенные поэтические чувства к Е. К., которые она вполне понимала и разделяла…»

Мать девушки, которая имела богатый опыт – вдохновлять творческих гениев – пыталась оградить дочь от этой «напасти», увещевала:

– Деньги кончатся, любовь остынет, а репутация…?

Екатерину все это не пугало потому, что она была влюблена и верила, что такой, как ее избранник, никогда не обманет и ждала осуществления своей мечты – стать его женой – с упорством гомеровской Пенелопы.

Но страсти кипели не только между ней и Глинкой. Его молодая жена, как оказалось, уже давно купалась в тайной любви, к которой ее склонил молодой корнет Николай Васильчиков, племянника богатого сановного чиновника Иллариона Васильчикова. Глинка, занятый зарабатыванием денег, работая капельмейстером Певческой капеллы, которая находилась под патронатом Его Императорского Величества, был увлечен музыкой и ничего не замечал. А потом и сам влюбился.

Бурная личная жизнь семьи вскоре стала достоянием общественности после того, как его жена заявилась в Смольный. Наметанный глаз сразу уловил, что между юной Керн и ее мужем что-то есть. Мария вдруг заявила своему мужу, улучшив момент, когда Керн была поблизости:

«Все поэты и артисты дурно кончают; как, например, Пушкин, которого убили на дуэли". Однако… Но Глинка не растерялся и ответил ей:

– "хотя я не думаю быть умнее Пушкина, но из-за жены лба под пулю не подставлю".

Мария не ожидала такой откровенной неприязни, фыркнула и демонстративно отвернулась. Глинка ободряющее улыбнулся Керн. В общем, театр.

Дальше события шли по нарастающей.

Отношения с Керн становились все теплее и ближе, пока не перешли в ту стадию, когда тепло и близость соединились самым приятным образом. Глинка задумался о разводе, но не представлял, с какого бока начать. Уговорил горничную выкрасть письма жены к любовнику. Но проконсультировавшись, понял, этого недостаточно, нужды более весомые факты измены – желательно – прелюбодеяние. Найти свидетеля со свечей – дело практически невозможное.

Осенью 1839 Глинка приехал в Новоспасское на похороны своего младшего брата. Один из родственников между делом упомянул о том, что Глинка и так по идее должен был знать – о том, что жена ему изменяет. Родственники хотели узнать из первых рук, что, собственно, он собирается делать? Простит или попытается развестись? Вопрос вопросов. Без Синода такое не решить.

Глинка, разумеется, обо всем знал, но признаться, что не очень расстроено потому, что сам не без греха, сказать не мог. Родственники стали свидетелями его праведного гнева, оскорбленного самолюбия и т.п. Не было уверенности у них и по поводу его решимости – порвать с неверной женой – уж больно мягок и со своим статусом скорее рогоносца смирится, чем добьется расторжения брака.

Марию пока все устраивало. В отличие от Глинки, который мечтал соединиться с Керн, корнет Васильчиков никаких обещаний ей не давал. Свою задачу она видела в сохранении «секрета» – нет фактов – нет измены.

Глинка, понимал, что на сообщение родственников надо реагировать и вернулся в Петербург без предупреждения. Но застать любовников на месте преступления не получилось. В своих воспоминаниях он потом напишет:

«…меры предосторожности были приняты моими барынями…».

Грозный вид зятя не испугал «барынь», они были готовы и едва он вошел и посмотрел в их сторону с молчаливым презрением, началось:

«…жена на коленях умоляла меня защитить ее от клеветы; я ее старался успокоить, но не отставал от предпринятого намерения: уличить жену на месте преступления. Все предпринимаемые мною меры были тщетны… случай, однако же, послужил мне более всех моих предприятий… Изнуренный долговременным страданием от беспрерывного борения страстей, я однажды заснул в присутствии тещи и жены. Я могу крепко спать под стук и шум, но шепот или легкий шорох сейчас будят меня, что тогда и случилось: вошла старая чухонка, служанка тещи, и, подошед к ней, тихонько начала шептать по-немецки. Я притворился, будто я сплю, даже начал будто бы храпеть, а между тем старался уловить каждое слово тайного разговора. Наконец, собственными ушами слышал, как теща с старухой устраивала свидание для дочки своей с ее любовником".