Игра увлекает меня с головой. Я в омут нырнул. Железнодорожное полотно пролегает по пространству комнаты мимо стула, под ножками стола, мимо книг, разухлябистой стопкой сложенных в углу, и оканчивается у подножья горы-шкафа с стеклянными антресолями. Поезд прибыл на конечную станцию. Путешествию амба. Я смотрю на шкаф снизу-вверх, а водоворот времени раскручивает свою невидимую воронку, сначала медленно, затем сильней, ещё сильней.

Как заклинания звучат в голове слова: «Время меняет меня день ото дня», меняется и само время и вот я уже ползаю под кустами чёрной смородины у нас в саду, что под окном раскинулся. Кусты смородины кажутся мне густыми огромными. Есть ещё красная, но она кислит, а вот эта чёрная, сладкая-сладкая – язык проглотишь. Поэтому ползаю я именно под ней. Одну ягоду кладу в рот, остальную горстку ссыпаю в пластмассовое ведро, и опять, две в рот – остальные в ведро. Стараюсь не шуметь, дабы волшебство разгорающегося сказочного утра не вспугнуть. Ветки изогнулись в причудливых формах и будто искусственно, но на самом деле искусно подсвечиваются проснувшимся солнцем. Я от восхищения открываю рот и в этот самый миг на одну из них садится птичка. Маленькая такая серая птичка. На голове пёрышки взъерошены хохолком, будто обладательница их об подушку ночью примяла.

«Фьюти-фьють», – что-то пытается она мне сообщить, – «фитти-фьють».

Вертит кукольной головкой. На шарнирах она у неё что ли? Я ещё сильней открываю рот. Восхищение, нет, это так не зовётся. Что-то другое. Живое существо, маленькое, сказочное, глядит на меня чёрными бусинками глаз. Я осторожно протягиваю руку к птичке. Нет-нет, не для того чтобы сделать ей что-то плохое. Скорее это замена восторженному вздоху: «Ха!». Но движение даже не успевает нормально начаться, как птичка взмахивает своими резвыми маленькими крылышками и нет её, пропала. Лишь ветка слегка покачивается, указывая на то, что мне всё это не почудилось, а было взаправду. Куда полетела эта волшебная птица? Где приземлится? На какую ветку сядет? Что с ней случится? Не знаю, не знаю, не знаю!

Потом в журнале увидев изображение её (птичкиного) собрата узнал, что это был жаворонок.

«Время меняет меня…» вновь. И полетело время стремительней пули во след птичке и с птицей рядом, по птичкиным путям. Вот сначала папа нам с сестрой, а потом уж и я сам читаем Луи Буссенара. То «Адское ущелье» про канадских траппёров, то «Ошибку одинокого бизона» осиливаю, и всё про путешествия, всё про приключения.

В лицее Игорь К. комментирует Толкиена: «У него всю книгу герои куда-то идут». И справедливо это высказывание и для «Властелина колец» и для «Хоббита». И я читаю, опять зачитываюсь.

Там же в лицее я учу наизусть по-испански мой первый текст: «Yo trabajo en una fabrica grande. Jose no trabajo. El estudia en la universidad»[1]. Этот текст учат все. Все три параллели, что поступили в восьмой класс. Этот же текст учили в прошлом году теперешние девятые, его же будут учить будущие лицеисты, что поступят в следующем году. А ещё мы учили текст про трактор, который ел, чтобы ездить не «gasolina»[2], а «sopa»[3]. Тогда он для нас казался весьма наивным. Нам уже не это нужно было. Что нам было нужно? Секундочку! Аня У. спрашивала у преподавателя испанского:

– Правда, что чёрный пиджак по-испански trajе negro[4], а блины hojuelas[5]?

– Traje negro это чёрный костюм, – поправлял невозмутимо Владимир Николаевич.

–Hojuelas! – кричали мы, забивая гол в ворота соперников, когда играли в футбол на первенство лицея.

Судья пытался дать за мат жёлтую карточку, а мы при этом с наглыми мордами его уверяли:

– Да это блины по-испански.

– Нет это мат! – был категоричен судья, прося вписать карточку в протокол.

Какой там «sopa»? Дальше шли исковерканные склонения глагола estar[6]: «отстой, экстаз и т.д.» А венчал их голубой цвет, происходивший из серьги в ухе у второго преподавателя испанского языка Ярослава Сергеевича. Папа мне говорил:

– У Ярослава Алексеевича серьга в ухе, как у моряка, – путал он отчество учителя, – Есть поверье, что при кораблекрушении Посейдон моряков за эту серьгу вытащит из моря не дав утонуть.

– Нет, пап, – уверенно я противился родителю, – Ярослав просто azul[7].

А дальше испанский плавно перетекал в институт и никак я не мог ни одного произведения прочитать на языке Габриэля Гарсии Маркеса и Че Гевары. В институте Марина Васильевна, женщина в годах, пять лет служившая на Кубе у Фиделя переводчицей, вела у нас занятия.

– Раньше он по пять часов без перерыва выступал перед публикой, – ехидничала переводчица, – теперь спустя три упал.

А я продолжал тему, начатую в лицее переведя как statisfaction[8] слово «обеспечение».

– Это слово переводится как «удовлетворение», – поправляла меня Марина Васильевна, а девчонки многозначительно переглядывались: «Удовлетворение».

Преподаватель рассказывала по-испански свои любовные похождения на Кубе, про бурный роман с красавцем-латиносом. Девочки томно вздыхали, мальчики плевались «фу, сопли с сахаром», но, когда повествование «добрело» до интимной близости на океанском пляже под луной, возбудилась вся группа, точнее те, кто понял о чём речь идёт. А те, кто не понял дёргали впереди сидящих за плечи, косички (в зависимости от пристрастий) и интересовались:

– Что она про секс сказала?

Водоворот времени настигает меня вновь. Я бегу от него, но слишком резв он. Иногда я толком ничего не успеваю понять, а он уже пролетел мимо, прихватив и меня и моих родных. И вот передо мной на столе раскрыта «La Chanca» Хуана Гойтисоло, лежит толстый испано-русский словарь, а на мониторе мерцает страница с Яндекс-переводчиком (это если совсем туго с переводом будет). Я медленно, со скрипом, словно заржавевший ЗИЛ иду по тексту. Часто, сложно понять не описываемые события, а в ритм тяжело попасть. Это лень. Да-да, сложно себя пересилить, заставлять изучать иностранный язык, пусть он тебе и нравится, пусть у тебя возгорается внутри пламя, от событий, что связывают его, его изучение и твою судьбу.