Шрифт:
В течение трех месяцев ты ходила босиком по горам и полям, а изумленные люди смотрели на тебя, покачивая головой!
Теперь, возвратившись в пыльную, мрачную Вену, ты стремишься ко мне, в мою комнатку!
Какая честь для меня, что ты, Альма, жительница нагорных пастбищ, стремишься в эту мрачную, пыльную пустыню ко мне!
Это больше, больше, чем восторженные слова о моих девяти книгах!
Это лучшее молчаливое признание, твоим благо-родным именем подписанное на вечные времена; тобою, Альма Птацек!
Ты, с пепельными светлыми волосами, нежная, кроткая, глубоко преданная!
Альма, тем, что ты покинула свои горячо любимые, лежащие над Ланзерским озером нагорные пастбища, и вернулась ко мне, сюда, в серый все убивающий большой город, Вену, отель Грабен, комн. № 33, 4 этаж, ты мне дала лучшее доказательство моего поэтического дарования; это — больше, чем лестные, полные понимания беседы! Вечная тебе благодарность!
ПУТЕШЕСТВИЕ.
2/10. 1917.
Иннсбрук; я действительно в Иннсбруке; это непонятно и для меня, и для тебя, Паула, и для тех, кто меня знает. Откуда эта энергия, Петер, уехать из Вены, оставить любимую комнатку № 33 I отель Грабен, и приехать в Иннсбрук, с мешком из коричневого сукна с монограммой Р. А. и «Nickel Schloss», и всем, что тебе необходимо?!? Кто это сделал, Петер? Ты ведь не знаешь вечером, хватит ли у тебя утром энергии завязать галстук, и потому очень часто спишь в галстуке?!? Оно, конечно, можно спать и в брюках, само собою разумеется. И вдруг я в Иннсбруке?!? Петер, признайся, как это произошло?
Паула сказала: «Ты нужен мне в Иннсбруке. По тем или по другим причинам. Хочешь, или нет?!? Я могу обойтись без тебя в этой сложной жизни, но с тобою, Петер, как всем, нам подобным, современным людям 1917 года, мне проще, правильнее, удобнее»!
Потому я приехал в Иннсбрук. Паула почему-то просила меня приехать. Я здесь ради нее, это для нашей души не больше, чем снегом покрытые горы... Паула, Паула, что знаешь ты о влекущей нас природе «женщины»?!? Это больше, чем нагорные пастбища.
Паула Швейцер,
сегодня, 3/10.1917, в 2 ч. дня, в Иннсбруке, я признался тебе в следующем.
Никогда еще, ни одна женщина не вела себя при таких сложных обстоятельствах, начиная с того момента, как мы пришли на вокзал в Вене, чтобы ехать в Иннсбрук, в половине восьмого утра 2/10 1917, до сегодняшнего дня, 4/10, любовнее, нежнее, беззаветней, так по-матерински, как сестра, няня, самоотверженнее, достойнее, высоко-человечно, с пониманием событий, объективно, справедливо — как ты, Паула Швейцер! Я люблю тебя!!! Если когда-нибудь я со своей совершенно разбитой душой поэта буду близок к тому, чтобы тебя оскорбить, любимая, пришли мне эти сегодня написанные строки, чтобы я вернулся к тебе! через тебя!
ЭТИЧЕСКИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА.
Он вдруг заявил, что не может взять с собой на концерт в городе свою молодую жену, потому что ее присутствие мешает ему углубиться в Бетховена. Молодая жена и старый больной поэт сразу поняли, что он хочет, чтобы она осталась в обществе поэта. Беспомощный, удивленный поэт бросил на него трогательный взгляд. А молодая жена сказала: «Моя душа должна приносить жертву из уважения к нашему поэту, не думай, пожалуйста, что трогательный взгляд уважаемого нами поэта относится к тебе!»
Кроме того она охотно показала бы элегантной публике города свое широкое шелковое платье кофейного цвета с желтыми кружевами, зеленую, П. А., цепочку и новое серебряное, обручальное кольцо. Поэт же думал или чувствовал: «Хорошо, теперь она весь вечер будет угрюмо приносить жертву, которую он уже принес. А, может быть, она ему действительно мешает слушать Бетховена, но ведь мы, славу богу, не будем считать его таким идеалистом! Ему, может быть, неприятно видеть свою молодую жену в бросающемся в глаза платье. Как бы там ни было, мне от всего этого мало пользы!»
ПЕРЕМЕНА.
Как может белый, сияющий, зимний ландшафт проникнуть в твою душу,
когда она замкнута скорбью?!
Глубокая тишина природы тщетно борется с твоим глубоким беспокойством.
Ты был поэтом, а стал печальным, как и все, но все другие не чувствуют, что их что-то опечалило, и что потому они не могут быть поэтами.
Ибо никто, кроме поэта, совершенно беспечального, не может воспринять в себя красоту часа и передать ее другим!
Ее дух был когда-то и моим, она шла по неверному пути своего рока, как сомнамбула! Рядом со мною над безднами!