Надюше тоже однажды от папы досталось, уже тогда в школу ходила. На катке упала, сильно ногу расшибла. Пришла домой вся в слезах, рейтузы порваны, коленка в крови. Он коньки у неё выхватил, закинул под кровать, а её сильно так по лицу ударил и сказал, что если она, дура, кататься не умеет, то пусть дома сидит.

Примерно в этом возрасте Надюша узнала мамину историю. В школе задали сочинение про войну, надо было написать про родителей – где воевали, в каких войсках, какую пользу принесли своей стране и народу. Надюша за ужином у них и спросила. Так вышло, что папа в тылу на заводе работал, а мама горничной служила на правительственных дачах. Надюша, как это услышала, так сразу дар речи потеряла – как про такое в сочинении писать?

А у мамы лицо сразу изменилось, в глазах блеск появился, и Надюше даже показалось, что она улыбнулась.

Маша, Надюшина мама, росла самой старшей дочерью в семье. Жили они в Тульской области, в какой-то маленькой деревне. Всего их было одиннадцать сестёр и братьев. Мать Маши умерла, когда девочке исполнилось тринадцать лет, но отец быстро женился на пятнадцатилетней. Несладко Маше пришлось. Мачеха издевалась над ней всеми возможными способами и, конечно, поручала самую грязную и тяжёлую работу. Отец молодой жене не перечил, любил, но и за дочь волновался: не особо красивая, замуж быстро не выйдет – и он тогда написал письмо своей сестре, которая уже давно жила в Москве. Чем та занималась, он, правда, не знал, но очень надеялся, что племянницу к себе возьмёт.

Так в шестнадцать лет Маша переехала в Москву. Тётка её работала поварихой на дачах у местной партийной элиты, туда же она племянницу и пристроила. Горничной. Счастью девочки не было предела: ей выдали красивую форму – белый передник и такую беленькую штучку на голову, на чепец похожую, её накладкой ещё называли. У Маши стало вдоволь еды и своя маленькая комната, а работалось – легче не придумаешь: застилала постели, мыла полы, вытирала пыль, собирала посуду со столов. Так ещё и делать всё это приходилось не каждый день, а только, когда «хозяева» приезжали – чаще всего по выходным. Вечерами в просторном зале, где даже сцена и ряды кресел стояли, прямо как в театре, эти солидные и красивые мужчины в костюмах или военной форме кино смотрели на большом экране, или артисты выступали – песни пели, танцевали – и Маша, когда работу заканчивала, тоже успевала немножко посмотреть.

Иногда «хозяева» привозили с собой женщин, много пили, смеялись. Женщины в ярких, откровенных платьях с глубокими вырезами, красной помадой на губах и почти все курили. Маша в первый раз, как их увидела, удивилась, что у этих мужчин могут жёны так выглядеть. Поделилась с тёткой, и та хохотала до слёз, когда услышала, а потом объяснила, что это вовсе никакие не жёны, а обычные шлюхи. Настоящих жён Маша позже уже узнала. Они были почти, как те актрисы, которых в кино показывали – в дорогой одежде, строгие, молчаливые. Не все, конечно, красавицы, но породистые – это точно.

Через год война началась. Она мимо Маши прошла – её жизнь не изменилась.

Надюша слушала маму и не понимала, как ей вообще реагировать, можно ли об этом в школе говорить или лучше не надо. Папа прервал жену на середине истории, Надюше велел в школе молчать и написать про своего дядю, который под Ельцом погиб. Пообещал потом рассказать. Обещание так и не сдержал, а Надюша тогда переписала что-то из детской книжки про войну и подвиги, только имена изменила.

Чуть позже она услышала продолжение этой истории. Папа не ночевал дома пару дней – поругались они с мамой, и он ушёл пожить в общежитие к другу. Мама вечером выпила чуть больше, чем следовало, и разговорилась.

Когда война закончилась, все, конечно, очень радовались и Маша тоже. На дачах праздник всей обслугой закатили, пока «хозяева» отсутствовали. Вот на этом празднике она и встретила Надюшиного папу. Он работал слесарем на автобазе, и кто-то из парней его позвал – девушек много, а мужчин – раз-два и обчёлся. Красивый, молодой, здоровый – это после войны большая редкость. Но Маша даже и не смотрела в его сторону: столько вокруг красавиц, ей до них далеко было, а он возьми да и влюбись по-настоящему, в жёны через неделю позвал. Маша – к тётке, с вопросом, как быть. Та обрадовалась и даже похлопотала за парня, попросила его в местный автопарк устроить, а он, дурак, ни в какую. Прислуживать не желал. А так дали бы им комнату побольше, как семейным.

– Вот так, дочь, мы и оказались в бараке, а я – на заводе. Ты учись, может, по-другому жить будешь. Мир везде. Коммунизм построим, заживём. Вы заживёте, мы уже навряд ли. И отцу не говори, что я плакала.

– Мам, хорошо всё будет, квартиру ведь скоро дадут. Там и газ, и вода. У мальчишек отдельная комната. И вообще скоро человек в космос полетит, представляешь? – Надюша хотела обнять маму и даже сделала шаг навстречу, но увидела в её глазах такую холодность, что стало как-то не по себе, и она замерла.

– Ты чего встала? Спать иди. В космос они полетят.

Больше они к этой теме про прошлое мамы не возвращались. Им, действительно, в скором времени дали квартиру. Трёхкомнатную. На Нагорной. В уже почти настоящей Москве. Большие дома, детские площадки во дворах. Клумбы и много деревьев – тополей. Их тогда сажали в огромном количестве, только и успевали на субботники по озеленению ходить. В квартире из кранов лилась не только холодная, но и горячая вода, а ещё имелись туалет и ванная. После барака это стало настоящим раем. Надюше выделили свою комнату, братьям тоже, в зале спали родители. Комнаты оказались смежными и не особо большими, но это абсолютно никого не расстроило.