Шрифт:
– Юго-западные заводы на колесах, уральские не успевают, - разъясняют политработники.
– Надо послать телеграмму в Кремль.
– Еще чего захотели.
– Мы хотим воевать.
– А почему паникуете?
– Мы требуем!
– Вы солдаты и ждите приказа.
Днем, в личное время бойцов, я встречаюсь со знакомыми. Общее настроение неудовлетворенности ходом учебных занятий сказывается на каждом. Сильно переживает напрасную трату времени вчерашний председатель колхоза, старшина-усач Александр Лекомцев.
– У нас в артели не закончена уборка. Хочу попросить отпуск. Как по-вашему, дадут?
– Не дадут, - категорически отвечаю я.
– Но ведь все равно же...
– И не заикайся, Александр Прокопьевич.
– Неужели у нас так туго с оружием?
– Ведь фронт-то от Черного до Белого моря.
– Это верно. Нам хотя бы старенькую пушчонку - поучить молодых.
– Скоро, говорят, дадут.
– Заждались.
А рядом идет строй с песней "Кони сытые бьют копытами". Хорошая, правильная песня, но у нас пока нет в дивизии и коней. А петь надо. И верить, что кони будут, надо. Надо верить, несмотря ни на что.
Это было, пожалуй, самым трудным - заставить себя, наперекор всему, верить. Нет, никто не собирался паниковать, наоборот, все рвались на фронт. Но все также сознавали и другое - с голыми руками на фронте делать нечего.
– Злее будем, - говорил в минуты раздумий парторг полка Николай Щербаков, известный удмуртский журналист.
– Так можно и перекипеть, - не соглашался с ним Николай Корепанов. Надо действовать.
– Митинг собирать?
– спрашивал с ехидцей Андрей Веретенников.
– Митинг не митинг, но надо что-то делать. Иначе немец доберется и до нас.
Горячая молодежь. Петухи. Все у нее бьет через край. Понять ее можно вполне. Но вот беда - она не понимает кое-чего.
На фронте появилось новое направление - Калининское. Его надо объяснить солдатам. Опять не спят политработники. Проходят партийные и комсомольские собрания.
В полках идет подготовка к принятию присяги. Текст ее давно все выучили как урок. Готовы повторить в любую минуту. И готовы ее выполнить.
– Но я, понимаешь, забыл немного материальную часть, - жалуется мне при встрече Саша Белослудцев.
– Присягу помню, а кое-что из матчасти забыл. Не на чем попрактиковаться.
– Скоро попрактикуешься.
– Пора, пора, земляк.
Разговоры о материальной части всюду. Солдаты смотрят кино "Свинарка и пастух", а переговариваются о карабинах. Шагают на марше - толкуют о том же.
Похудел малость мой друг Алеша Поздеев. Но выглядит по-прежнему богатырем.
– Как дела, Алеша?
– Нажимаю на земляные работы, - вполне серьезно отвечает товарищ.
– Три кубометра в день.
– Помогает?
– А что же делать? Махать руками? Произносить речи?
Чувствуется, что Алеша зол. Нетерпение написано на его лице. Он стал даже немного суетлив, что никогда не шло к его полной фигуре.
Благодушным на вид был, пожалуй, только майор Василий Александрович Мал ков. После прибытия полковника Киршева он стал командиром 1188 стрелкового полка. При встречах, как всегда, улыбался:
– Как воюем-можем? Сколько захватили у противника городов?
– У вас как дела, товарищ майор?
– Ходим, ползаем, бегаем, поем... ~ - Скоро на фронт?
– Готовы хоть сегодня.
Оптимизм майора Малкова искренний. Кадровый командир отлично понимает обстановку. В таком же настроении держит он и свой полк.
Совсем по-другому ведет себя офицер Новаков, холеный, красивый, баловень из интендантов. Он мелькает по лагерю как метеор, прислушиваясь к каждому пустяку, встревая в самый незначительный разговор.
– Как вы сказали? Сдача Ярцева - гибель для Москвы?
– Да, да - гибель...
– А может, гибель для всего Советского Союза?
– Не придирайтесь к словам.
– Вы повторите свое заявление в другом месте.
– Повторю где угодно, только отваливай отсюда.
– Ха-ха-ха! Интересный экземпляр.
Таких сцен по "инициативе" Новакова разыгрывалось немало.
А жизнь между тем шла своим чередом. Через станцию днем и ночью проносились на восток эшелоны. На открытых площадках машины и станки, железо и уголь. На бортах надписи мелом: "Киев - Свердловск", "Харьков Челябинск", "Кривой Рог - Тюмень". Вот уже три месяца не прекращается этот поток.