– Видишь ли, я хочу попытаться отыскать в мозгу ту точку... Скучно мне как-то...

Я смотрю на своего друга серьезно, он понимает, что я не шучу, и мрачнеет.

– Ты безумный, - после паузы говорит Казбек.

– Помоги мне... Я приду к тебе под конец дежурства, ты вскроешь мой мозг и в канал раны вставишь трубочку так, чтобы, проходя в нее, гвоздь попадал в ту точку.

– Нет.

– Представь, что я угодил под машину.

– Нет.

Я протягиваю ему запотевшую в руках бумагу.

– Это тебя обезопасит. В ней есть и печать, и подпись нотариуса. Она тебе пригодится, если я умру. Но ведь ты классный хирург!

Казбек напрочь отказывается, и мне приходится до утра рассказывать о бессмысленности своего существования. Наконец, когда ночь кончилась, он согласился, сказав, что сделает для меня это, но бледный, совсем не похожий на казаха, предупредил, что руки не подаст, и чтоб я не приезжал к нему на шашлык в солнечную Алма-Ату.

– Когда?
– - спрашиваю.

– Послезавтра, - отвечает.

Руку он мне перестал подавать, начав с сегодняшнего утра.

Все женщины предчувствуют неприятности. Галя лежит рядом и не спит. Ночью она сняла маечку и трусики, и изъянов я в ней не обнаружил.

– Считай, что твой муж прилетел из космоса, - зло говорю ей.

– Почему?

– И непременно сходи в Институт физкультуры. Там интересная экспозиция...

Галя уходит в комнату своего отца, где тот когда-то всхлипывал, побитый моим родителем. А я лежу, уставившись в потолок, и минуты перед рассветом такие тоскливые в темные... Может быть, кто-нибудь сейчас позвонит и расскажет о чудесном самоубийстве с фантазией?..

Вечером следующего дня, приобретя в комиссионном магазине рыжеволосый парик, я зашел в парикмахерскую и наголо обрился. От этого вмятина на голове казалась еще больше, и прохожие пялили на меня глаза. Я надел парик и, прошагав до больницы пешком, предстал перед Казбеком шутом. В отличие от меня он был мрачен, но, давши мне слово, решил без новых уговоров его держать.

Я тщательно вымылся в больничной ванне, растерся вонючей жидкостью и надел белую, до пят, стерильную рубашку. Казбек сам привез меня на каталке в операционную и переложил на стол. Я пытался шутить, но казах на шутки не отвечал, стараясь говорить только необходимый минимум. Чтоб не дергалась, он привязал мою голову к ручкам, вставил в рот дощечку, защищающую язык от прикусывания, и, тщательно промазав череп йодом, спросил:

– Начали?

Я моргнул глазами и стал вдыхать наркоз.

...Двадцать восемь, двадцать девять, тридцать... Они выплывают одна за другой, их животики не отягощены ничем лишним, и увеличенная молодняком стайка лениво плывет по широкой реке. Воды реки совершенно синие, течение почти незаметно, а вокруг туман, словно седые волосы.

Посреди реки, едва касаясь телом поверхности, лежит прекрасная женщина. Ее бледное, сливающееся с туманом тело почти парит. Большие глаза закрыты, возле носа пульсирует жилка, и заметно, как слегка приподнимается при вдохе грудь. На правой груди сидит птичка. Видимо, она приняла маленький коричневый сосок за яблочную косточку, а теперь не знает, что делать. Правое колено женщины слегка отведено в сторону, и внизу живота поблескивает рыжее солнышко.

Стайка гуппи проплывает через солнышко, и женщина от удовольствия приоткрывает губы. Птичка испуганно взлетает и исчезает в тумане. Женщина улыбается и трогает пальцем пульсирующую жилку. Ее увлекает течение, и рыбки, чтобы не отстать, самые смелые гуппи выпрыгивают ей на живот. Кожа женщины как будто в радуге, и тихонечко смеется она от приятной щекотки. Маленький эскорт выплывает в ночь, и туман расступается, оседая пухом. Женщина переворачивается на живот и не торопясь плывет к берегу. Спина ее укрыта рыжими волосами вплоть до ягодиц. Она выходит из воды, осторожно стряхивает в реку зазевавшихся рыбок и идет, большая, по мягкой траве. Потом отталкивается от земли, медленно парит в воздухе и под черным небом кувыркается, как парашютист в небесах...

Как тяжело отходит наркоз... Голова, словно кокон, в метрах бинта. Я трогаю ее и чувствую металлическую трубочку во лбу... Казбек большая умница! Он отыскал маленькую точку и проложил к ней дорогу. Теперь нужно поскорее выбираться из больницы, запереться в своей берлоге и... Лишь бы никто не мешал! А то какая-нибудь жена космонавта, как брошенный спутник, будет кружиться вокруг тебя...

Дверь в палату открывается, и на меня смотрят раскосые глаза Казбека. Я улыбаюсь ему, благодарный, он как-то бочком протискивается к моей кровати и, вытащив руку из кармана, протягивает мне сверточек, перевязанный голубой ленточкой.

– Это что?
– спрашиваю, с трудом шевеля языком.

– Подарок.

Он бросает сверток на кровать и выходит, плотно закрыв за собой дверь. Я разворачиваю блестящую бумажку, и в моей ладони оказывается гвоздь. Новый. матовый, со шляпкой в клеточку... Коварный казах! Он думает, что я не смогу преодолеть в себе искушение и немедленно воспользуюсь его подарком. А он будет глядеть откуда-нибудь в дырочку и проводить надо мной опыт... Не тут-то было, я сам хитер, я целомудрен, я вытерплю, поборю в себе искушение до минуты гарантированного одиночества, а уж потом...