– Милая моя, родная, давай сбежим! Если сейчас мне откажешь – больше не попрошу. На всю жизнь верным останусь, для тебя одной дышать буду. Но, коль согласишься, коль осчастливишь меня, рядышком буду, по судьбе вместе пойдем, и дом у нас будет, и детки!

Сирин отдёрнула руки и отползла в дальний угол на лёжке. Става так и остался стоять на коленях и не понимал, чем обидел.

– Прости меня, – сокрушённо кивнул он. – Вижу, не люб тебе, зря явился. Забудь всё, что сказал, хоть от чистого сердца сказанное. Я – не Яр, и насильничать против воли не стану.

Он поднялся и ждал ответа, но ничего так и не услышал, и пошёл к выходу из пещеры.

– Ава…

Он оглянулся. Сирин старалась ему улыбнуться. Очень мало кто в племени относился к ней хорошо, и не было соплеменника, кого бы она могла назвать своим другом. Сава улыбнулся в ответ, пусть и печально, ведь знал: пока между ними есть кто-то третий, Сирин ему не достанется.

Он пошёл прочь от пещеры в глубокой задумчивости и вдруг внезапно натолкнулся на Яра.

Яр даже не поглядел на него, лишь слегка повернул голову. Его взгляд блуждал в глубоких раздумьях, словно мира не видел. Одной рукой Яр обматывал вокруг ладони платок.

– Яр? – позвал Сава. Лишь тогда он поглядел ясно.

– Позови Свирь и Вольгу к пустой норе на востоке. На охоту пойдём.

– На какую ещё охоту?

Яр задумчиво подобрал с груди Савы травяной оберег.

– За черту, – сказал он бесчувственным голосом.

Сава лишь и смог, что вздохнуть и, прежде чем помянул договор, Яр схватил его и притянул за обережек.

– Ты крестов ни боишься, а Савушка? – просипел он через зубы. – Пойдём ныне охотиться на крестианцев. Вызнать хочу, откель у предательской дочки глаза мои, и глаза моей матери!

**************

– Дашенька, спишь? – Женя присела на кровать и наклонилась над ней, пока Дарья сжималась под одеялом. В соседней комнате слышался голос отца, он обстоятельно расспрашивал Тамару и медиков из лазарета о ночном приступе. Дарья лежала, отвернувшись к стене. Лицо и волосы до сих пор были мокрыми – Тамара смывала кровь, шедшую носом.

– Ты не волнуйся, так у многих бывает в горячке, – утешала её Женя и гладила по спине. – Сны страшные снятся, а из-за температуры кровь носом идёт.

Она положила ладонь на лоб Дарьи. Но откуда ей знать, как тяжело не сойти с ума, когда падаешь в яму, полную мертвецов, когда на твоих глазах бьются два чудовищных волка и говорят по-человечьи. Она провалилась в кошмар – не по совей воле, но он потряс её больше, чем видения чудища.

– Не надо больше. Я жить хочу… – едва прошептала Дашутка. Никто бы её не услышал, если бы Женя не сидела поблизости.

– Живи, Дашенька. Ты к жизни как ниточками привязанная, ведь есть мы у тебя, родные, любимые, чего хочешь, о чём мечтаешь, во что веришь, надеешься – всё это ниточки, – поглаживала Женя по спине. – Видишь, как много? Если все они заплетаются, то и ты к жизни крепче привяжешься. Бывают и беды, невзгоды, несчастья, тогда мы к тебе свои ниточки подплетём и общую судьбу свяжем. Когда уж совсем тяжело, Даша, ты к Господу обращайся, Он – главная твоя ниточка, золотая: в любом испытании рядом и милостив. Нет мудрее Него.

– Тогда зачем Он дал мне родиться? – сжала Дарья сырой край одеяла. – Пусть бы я умерла, когда ещё ничьи глаза меня на этом свете не видели, пусть бы не было меня и из чрева умершей матери перенесли прямо в гроб. Пусть меня Бог отпустит или пусть остановит страдания, чтобы я хоть немножечко пожила счастливо, перед тем как вернусь к Нему.

Рука Жени остановилась.

– Так ведь, Дашенька, человек рождается на страдание. Не печалься, сам Господь к страдающим милостив, Он приглядывается к тебе, взор не отводит. Как поправишься, повезу тебя за быстрые реки, за высокие горы, к чудесам Божьим, где святая земля, где грехи очищаются и душа просветлеет, как у не знавшего зла младенца, к старым храмам и образам. Хоть и велико горе, кажется падаешь в прах, а надо жить, Дашенька, всё равно взойдёшь вверх из праха – по воле и силе Его и с моей любовью и верой в тебя к великому счастью поднимешься.

Дарья молчала. Нельзя взойти вверх. Нельзя очиститься. Не была Женя в той яме. Выползти из неё – лишь со смертью в попутчики.

Дверь приоткрылась, кажется это отец заглянул и встал на пороге.

– Женя, – окликнул он, хотя знал, что и Дарья не спит, но не подошёл. Сестра оглянулась, наскоро поцеловала её и вышла из комнаты в горницу.

– Никогда не оставайся с Дарьей одна, – проговорил отец. Видимо, дверь закрылась неплотно. – Пусть рядом с вами кто-нибудь будет.

– Про что это ты? – Женя удивилась, даже голос подвёл. Отец помедлил секунду и веско добавил.

– Боюсь я за тебя. С Дарьей плохо. Грешу на болезнь, что сводит с ума пленниц подземников: призраки, терзания тела, горячечный бред – сходится всё. Если она не излечится и одержимость иссушит рассудок, тогда придётся спрятать её в Монастыре, запереть в келье, держать вдали от людей и надеяться, что Господь над её душой смилуется.

Дарья тяжело задышала, вцепилась зубами в одеяло и сдавила рыдания.

– Запереть? Она и так всю жизнь взаперти просидела. Нет, болезни душевные затворничеством не лечатся, – зачастила сестра, осеклась и тотчас засомневалась. – Может быть… если она Илью трудника любит и ни в чём его не винит, то пусть они встретятся под присмотром. Вдруг ей полегчает – всё лучше, чем скит.