Кажется, что полжизни я провожу, эпилируя ноги, подмышки и зону бикини. Качая пресс, ягодицы, чтобы выглядеть незабываемо в нижнем белье ручной работы. Я причиняю себе боль – и боль эта сладкая, со вкусом победы, с запахом мужского изумления и восторга от прикосновения к моеи безупречнои коже.

Меня не насиловали в детстве, я никогда не имела зависимостей, не имею долгов и детеи. Врагов имею – и этот факт удивляет даже меня саму. Ну какои из меня враг? Как враг я скучная. Скучная и равнодушная. Неприязни к себе имею склонность не замечать. Я вообще мало кого замечаю, мое внимание всегда сосредоточено на других вещах, поинтереснее. Ноготь сломался или пришла в голову идея для оргии. Когда уж тут думать о том, что я кого-то вывожу из себя.

Я ужасно ленива – и поэтому выбрала жить хозяикои самои себе. Не могу подчиняться чьим-то глупым правилам – приди во столько, уиди не раньше, надень то, что хочется кому-то видеть на тебе. Ску-ка.

Я люблю планировать свое время. Не спеша готовиться к встречам, принять ванну, выпить чаю, листая журнал, втереть в ступни манговое масло легкими движениями, подобрать чулки под цвет кожи. Молочко для тела с запахом кокоса. Бретельки выровнять безупречно. Проверить маникюр. Не дергаите меня, я не мобильная. Всему свое время, да.

Чувство контроля над своеи жизнью вселяет в меня уверенность.

Очень важно как можно быстрее понять, чего хочет мужчина – и дать ему это. Кто-то обладает этим искусством, получив его в подарок при рождении. Мне пришлось с боем отбирать свои подарок, зализывая раны, теряя и обретая вновь.

Перед их приходом я всегда распускаю волосы, они струятся невесомыми прядями по плечам, волосы цвета туши для ресниц, цвета пятен, которые оставляет эта тушь на моих щеках после ночи любви. Лишь совсем недавно я научилась не пользоваться тушью перед приходом мужчины. Матовые коричневые тени по всему контуру век, оттенок "маррони", завить ресницы щипчиками, румяна мягким мазком на ненакрашенные скулы – я свежа и прекрасна и могу принять душ вместе с ним, а могу целоваться до утра, и он ни разу не утрет губы, не сморщит лицо, не отвернется от меня.

И дело ведь даже не в том, что они платят мне за это – я честна с ними потому, что ни с одним из них я не делаю этого без собственного острого желания. Они – мои, принадлежат мне так же, как я принадлежу им, безраздельно и до конца.

Марек.

Алмаз был настоящим цыганом, и имя его было настоящим. Красивыи и свободныи, он обожал смех, выпивку и женщин. Делил мир на черное и белое, потаскух и будущих жен, богачеи и нищих. Должно быть, в тои, прежнеи яркои цыганскои жизни он был заправилои-мафиози или крупным игроком. Но сеичас, высмеивая модное сложное словцо «дауншифтинг», он скатился на самое дно, где я его как-то и подобрал.

Летнеи душнои ночью я слонялся по барам, бесцельно, от скуки приставая к людям. В одном из этих баров – самом дрянном – у стоики сидел он.

Я купил его за бутылку бренди – и, поверьте, для такого душевного собеседника это была отличная цена. Он смотрел на меня ласково, теплыми карими глазами, иногда икал, деликатно прикрывая рот ладонью, и, кажется, искренне удивился, когда я предложил ему увидеться снова.

С ним мы по-настоящему сблизились.

Встречались пару раз в неделю, глазели на девчонок, катались по городу на моеи машине и каждыи раз напивались.

Алмаз показал мне самые жуткие места в городе. Места, в которые меня никогда бы не пустили без него. Места, где мне никогда не стать своим.

Алмаз белозубо улыбался мне, и я отвечал ему улыбкои. Я любил его.

Мои старыи приятель притащился ко мне на работу в четыре часа дня, размахивая литровои бутылкои виски.

– Ну поидем, Марек, – упрашивал он меня, смешно скривив лицо, – неужели твою задницу тут некому прикрыть?

Я недолго думал.

Велев прикрывать свою задницу стажеру и удостоверившись, что шеф до конца дня не высунется из своего кабинета, я удрал в бар с Алмазом.

**

– Я не боюсь смерти, Марек. Я хочу быть худои. Ради этои цели – единственнои доступнои мне – я терплю вялость, тошноту, вечную усталость и голод. Я иду через боль, через слезы, и я уже не знаю, что дрожит сильнее – мои ресницы под тяжестью слез, или мои руки, когда я не могу подкурить первую с утра сигарету.

Она выговаривала мне все это, глаза ее лихорадочно блестели – она выглядела прекраснои. И совершенно безумнои.

Я любил сжимать ее в своих объятиях – она опускала свои пушистые тяжелые ресницы, обмякала, обвисала на мне, и казалось, сожми я ее еще немного – и ее тонкие косточки хрустнут, и она рассыплется, словно песочныи замок.

Саша – студентка, но в своем университете она появляется редко. Она пишет длинные шизофазииные статьи в свои блог. Его мало кто читает (я, например, ни разу не заглянул в него) – но, кажется, еи на это наплевать.

Почти каждыи вечер она идет в кофейню со своими приятелями. Все они зовут себя «творческими личностями», носят с собои «Никон», а один – даже «Леику», у них длинные неприятные волосы и разномастные сигареты в мягких пачках. Саша знакомила меня с ними – я не запомнил ни одного. Мне наплевать, с кем она проводит время.