Шрифт:
Наконец, на свет было извлечено удостоверение в прозрачном оболочнике и передано в руки старшему дозора. Тот с презрительной миной вчитался, но тут же побледнел и хватанул воздух.
– Отставить!.. – просипел он напарнику. – Отставить!.. Опусти оружие, болван!
Ничего не понимающий дозорный послушно отступил назад. По растерянному выражению его лица было ясно: подобное поведение десятнику несвойственно.
– Ну и? – прогибаясь и потирая поясницу, осведомился Финист. – И какого же, позвольте узнать, рожна надо размахивать оружием, даже не удосужившись проверить, кого остановили?
– Виноват! – пролепетал десятник, возвращая Финисту удостоверение. Из-под байкового шлема по вискам дозорного заструился пот.
– Имя? Личный номер? – рявкнул Финист.
Перепуганный дозорный сделал несколько судорожных вдохов, прежде чем вскинул руку в воинском приветствии и выпалил:
– Десятник Радим, светлый князь! Личный номер пятьсот восемь, Ижорский дорожный караульный полк.
– Угу, – невесело кивнул Финист. – Ну, во-первых, я еще не князь. А во-вторых… Это что ж, вас целых пятьсот восемь наглецов…
– Семьсот четыре, … светлый княжич! – отчеканил десятник Радим.
– И все семьсот четыре вот так, не разбираясь, в нарушение устава дорожной службы… – угрожающе начал Финист.
Десятник, однако, уже взял себя в руки и посмел даже перебить княжича:
– Виноват! Чрезвычайный режим, господин! Усиление бдительности! Есть распоряжение действовать предельно жестко… Особенно, если самоход чужеземный.
– И в чем же причина такой прыти?
– Не могу знать, господин! – отчеканил Радим, но потом сверкнул глазами в сторону своего напарника и, понизив голос, сообщил. – Позавчера было совершено покушение на кого-то из княжеской семьи…
– Вот как? – нахмурился Финист. – Что значит "на кого-то"?
– Нам не сообщали. Слухи, господин. Но приказ был: чужеземцев досматривать с пристрастьем.
– Там хоть все живы-то? – подал голос Калина.
Десятник бросил на Калину суровый взгляд и процедил:
– Нам не сообщали.
– Ладно, – вздохнул Финист. – Там разберемся. Калина, садись справа. Ты не знаешь улиц Усть-Ижорска. Я сам поведу.
Глава 2
– Есть хочется… – тоскливо сказал самый маленький из детей, худенький рыжеволосый мальчуган.
– А ты спать вон ложись, – со злостью буркнул паренек лет пятнадцати. – Глядишь, каша приснится. Может даже с маслом.
Никто не засмеялся. А рыжий мальчик сжался и тихо заплакал.
– Май, не трави младших! – строго сказал старый учитель.
– А что он ноет? – огрызнулся парнишка.
– Ох, наказать бы тебя!..
Паренек встал, пожал плечами:
– Как скажете, учитель. Могу наносить воды…
– Сядь, Май, – вздохнул учитель. – Что такое с тобой сегодня? Ты просто несносен. Ты ведь моя правая рука, а ведешь себя недостойно…
– Накажите меня. Я могу наносить воды. Прямо сейчас, – упрямо повторил паренек.
– Что ты привязался к воде? Не нужна нам вода. Ее и так вдоволь. Просто успокой Пчёлку.
Май надул щеки и шумно выдохнул. Скорчив брезгливую гримасу, он опустился на свое место, пододвинулся к рыжему мальчугану, положил руку на его дрожащее плечо. Малыш сразу же подобрался, торопливо зашмыгал носом, стараясь взять себя в руки. Май несколько секунд смотрел на его отчаянные попытки успокоиться, потом порывисто обнял и прижал к себе, зашептал что-то ему на ухо. Пчёлка горько заревел, обхватив Мая ручонками, но удивительно быстро унялся.
Учитель с облегчением перевел дух. Он очень страдал, когда в их общем доме дети не ладили друг с другом. Май был парень с норовом, ему ничего не стоило сказать какую-нибудь резкость или обидно съязвить. Правда, за время, пока Май жил в приюте, он хотя бы научился просить прощения у товарищей. Но сам он носил в сердце какую-то горькую обиду. Похоже, он никого не собирался прощать. И не хотел никому ни о чем рассказывать. Даже Пчёлке, который ни на шаг не отходил от своего нового старшего друга.
Старый учитель не лукавил: Май действительно стал его правой рукой. Мальчик был уже почти взрослый, смышленый и старательный. Уже несколько месяцев Май один справлялся со всей мужской работой по хозяйству. Носил воду с родника, пилил и колол дрова, латал дырявую крышу. Поначалу ему приходилось тяжело: к такой работе Май был не приучен. Да и ни к какой другой тоже. По всему было видно: вырос в богатом доме, не зная простых земных забот. Но у старого учителя на этот случай был в запасе проверенный воспитательный прием. Он разом взвалил на юношу все то, с чем давно уже не мог справиться сам. К чести Мая, он хоть и глотал украдкой слезы, ни разу не пожаловался, и постепенно у него стало получаться все, за что он брался.