В углу часы и кутают уютной паутинкой,

И тянут мир вассалов и волхвов

В причудливо изогнутые чащи, В еловый мир колесиков, пружин Где ищущий обрящет.

Свинцом окислившийся простор,

Облака, разрушенным амфитеатром.

Всё та же пьеса – цикады, хор, Несинхронизированный шум волн упирается в перепонку, прикрой глаза, засветит ли внутренний свет эту плёнку, серые перья рыб, чайки – крысы морей, скитальцы, складки все той же скатерти, вечной, как голод на этой паперти, сердца… руки, протянутой к пустоте, словно засыпанный пеплом город.

Железной кружкой дни проносят мимо,

Небес отсвечивает жесть,

Усталый пёс залива

Свою вылизывает шерсть.

Октябрь. Мёртвый круг листа,

Сознанье – рудимент хвоста, Помеха зренью.

Садов молчанье

В сердцевине тленья.

Вдавленный крестик птицы,

Пустынь отдавшая звон – небо придвинулось.

Устав в бесполезности наблюдателя,

Воздуха камни рушатся на колени, на зёрна глаз.

Смотрит, как Спас,

Осени день погремушечно-хрупкий,

Словно скелет ископаемой птицы,

Любая форма – оцепеневшие границы,

Любая поверхность – шепчущая глубина.

Между мной и Тобой нет ничего,

Жизнь – сон, выскобленный со дна.

Ремни деревьев, воздух сжат,

Прокатное литье воды, форты, Кронштадт

Мир истолкован, ожидание длится, Но пусто, кулак разжат.

Морозный ветер сеет свет.

Осталось бабочки крыло на хладном валуне,

И так легко безмолвие во мне,

Пух тополиный гонит по лицу

Пустое шевеленье слов, Как будто вспахана земля:

Кто я? Что я?

Запаян в сытый крик небытия,

Змеение подземных дней,

Что делать… тут… идти

Мерцают глотки фонарей.

Тьма – зрелище слепых,

И с каждым шагом смерть длиннее,

И мёртвое молчанье в вышине.

Мрак молчалив. О чём? Зачем?

В нём Бог – Бог от начала нем.

Терийокский храм всеми

Медузами куполов пытается

Всплыть в вечно-серой

Небесной иконографии,

Крест колокольни придает окрестности

Вид паспортной фотографии,

Деревянный кишечник дач

С биографией подержанного

Троянского коня, оставленного на сдачу

С той войны, чьей Ахиллес

Никогда не догнал черепаху,

И Одиссей не распознал Итаку В перистиле солдатских сапог.

Местного разлива Ван-Гог,

Помешавшийся на воспроизводстве

Сгнившей лодки и маяка,

Застрявшая в отсыревшей пряже, Спица вязальная тростника.

Свет, как пыль, ложащийся на

Свечной огарок зрачка,

И небо, засвеченной фотопластинкой

Торчащее из кармана

Просроченным желатином звёзд Пытающееся впитать

Молитву запрокинутого лица, Фосфоресцирующего, как моллюск На дне океана.

Под кожей камни и трава, и глаукома

Вод за парком, пепла арка

Мысль сочится в сером, как трещина стекла,

Касаясь дна рукастой птицей,

Безлюдье неба виснет от весла

Не обернутая парчой,

Плоти мутная линза, Тьму сгущает перед свечой – Тени подобен хозяин и дом.

Одиночества снятая дверь у порога. Осталось потерять совсем немного – Себя и Бога.

Ноги вдев в конёк синевы,

Птица падает наискосок,

Вдруг закричав про чуткость ветра,

Который не оставит даже метра,

Время – птенец проклёвывает висок.

Замри таинственный пустяк,

На эти звоны, как на пальцы

Нанизан кафедральный мрак,

На эти звоны, как на вату,

Клади старинную тоску,

Вся тяжесть шутовской сонаты

Пусть вьется дымом по песку.

И в рельсовом витье двоится

Вокзал, завязанный в узлы,

И мошкара, как соль, крошится

На дрожь неоновой скулы.

Иди же надышаться коксом

Еще не окрещённой тьмы.

Фонарь оглушен парадоксом

Отхлынувшей дневной чумы.

Асфальт блестит стеклянной паклей…

Искать начало у конца?

Душа лежит свинцовой каплей