– От меня, – его рука поползла вверх, к моей груди, но я остановила её на полпути, вложив в нее свой подарок. Резко отстранившись и обернувшись, я увидела его замешательство.

– Что это? – глядя на свою ладонь с брелоком, хмыкнул он.

– Закрытый замок. От меня.

В сексе он был хорош, но… Я начинала подозревать, что только в сексе. В остальном он был настоящим плохишом. И я пока ещё не определилась с тем, нравится ли мне эта темнота если не больше, тогда хотя бы так же, как всё то немногое светлое, что я уже разглядела в нём, или всё же нет…

Открыв шампанское, мы выпили за наступающий 2095-ый год и пожелали друг другу, чтобы он принёс нам только хорошее… Какое наивное желание. Лучше бы мы выпили за то, чтобы все мы остались вместе и все остались в живых к концу грядущего года. Но мы не выпили за это. Глупцы. Мы не догадывались, что драгоценные часы известных нам жизней уже истекают для каждого из нас.

Посвящается N.

Каждое утро Кайя сообщает нам точную дату и точный день недели, которые нам предстоит прожить. Сегодня: третье апреля две тысячи девяносто пятого года, воскресенье. Чем я занималась в этот день год назад? Отсыпалась после ночной смены в ЦТНП, пыталась убедить Бриджит и Пегги обратиться к здоровому образу жизни, страдала похмельем после бурной вечеринки, планировала какое-нибудь поверхностное свидание или безмятежно нежилась в солнечных лучах, умиротворённо растянувшись на мягком шезлонге в медленно расцветающем палисаднике? А быть может, третьего апреля две тысячи девяносто четвертого года беспрерывно лил дождь?.. Я не помню. Но знаю, что тот день в любой своей ипостаси был прекрасен. Как любой день до первого августа две тысячи девяносто четвертого года. Самое досадное, что, проживая те дни, у меня – у нас всех! – не было осознания того, в насколько прекрасном мире мы жили – насколько он был близок к утопии, к которой мы, скорее всего, уже никогда не сможем вернуться. По крайней мере, шансы увидеть новый рассвет человеческой цивилизации в период своей жизни, как мне кажется, у моего поколения напрочь отсутствуют. Речь идёт не о годах и не о десятилетиях восстановления, которое еще даже не начинается. С недавних пор я больше не лелею себя самообманом: уже не сомневаюсь в том, что прежнего мира мне не увидеть. Что бы там в будущем ни было – худшее или лучшее – прежнего уже точно не будет. Всё изменилось навсегда. И продолжит меняться…

Весна в этом году крайне капризная. Март то разливался и блистал елейными солнечными лучами, то плакал и стенал заунывными дождями, ночами заливался ветряными песнопениями. После особенно холодной зимы такая норовистая весна кажется немного жестокой: мы столь многое пережили, столь многое готовимся пережить, но даже сама природа обманчива с нами – она приманивает нас ложными дарами, чтобы в минуту нашей наивной слабости обдать наши тела и души жгучей стужей. В марте Кайя простыла после того, как вышла на залитую солнцем улицу в одном платьице и резиновых сапожках – северный ветер взялся за нее, стоило ей только отойти от дома достаточно далеко, чтобы она не успела без последствий вернуться в безопасное тепло. Три дня простуды прошли тяжко: температура в тридцать восемь градусов не сбивалась, кашель усиливался, насморк и жар одолевали, но в итоге нам удалось взять верх в этом бое, однако победили мы лишь благодаря крепкому организму Кайи и наличию ампициллина в аптечке фермеров Агилера. Но ни одна аптечка не вечна: всякое лекарство имеет свойство заканчиваться, и срок годности есть совсем у всего, даже у человека. Нам нельзя болеть. Вообще. И особенно старшим из нас, потому что в это время именно от нас зависит безопасность и благополучие младших членов нашего тесного сообщества. Всё это ясно, как день. Вот бы таким же ясным было хотя бы самое ближайшее будущее: что будет через час – мы всё ещё будем живы или уже нет? Уязвимые, объявившие себя трапперами – охотниками на Неуязвимых – всё чаще объединяются в крупные коалиции и всё чаще их радиоволны перебивают и без того редкие радиопослания сохранивших цивилизованность и непрестанно ищущих спасение выживших. Маршал говорит, что вне нашей фермы выжившие люди творили ужасное ещё до наступления зимы, что может значить, что после жестоких холодов, в условиях общей депрессии, живодёрство и бесчеловечность могли только возрасти, но никак не снизиться на графике общей безысходности.

Начало апреля тёплое, и кажется, будто мартовские погодные прихоти на сей раз точно остались позади: яркое солнце не только с каждым днём всё раньше появляется на небосклоне и не только светит, но и по-настоящему согревает уже четвёртый день подряд, и не водит дружбу с колючими дуновениями ветра. В такой день приятно сидеть на маленьком, прямоугольном и потемневшем от старости табурете, и доить добронравную козу – парное молоко любят все, кроме Рагнара.

Когда сошел первый снег, мы оставили Кайю сторожить ферму и вчетвером отправились на вылазку в деревню. С учётом того, что Кайя всецело зависит от нас, было не очень хорошо оставлять её одну, но мы не могли разомкнуть цепь: Маршал и Рагнар шли однозначно, я не могла оставить Маршала, а Томирис… Томирис не могла наступить на горло своему характеру: быть на скамье запасных – не её предназначение, тема, участь. Рагнар, конечно, хотел бы считать, что Томирис пошла тогда в деревню по той же причине, по которой я не отходила от Маршала, но парень хотя и беспросветно влюблён, всё же не дурак – понимает, что Томми не я, а он не Маршал, и все их взаимоотношения не больше, чем прихоть Томирис: они начались потому, что она была не против, и они вполне могут закончиться, стоит ей только захотеть всё прекратить. Вот такая странная любовь. Может быть, даже лучшая её форма для мира, в котором мы сейчас живём. Чем сильнее привязанность – тем больше опасность. Томирис отлично обезопасила себя с этой стороны. А вот Рагнар, я и Маршал откровенно не преуспели в этом деле.

Мы обшарили только окраину деревни и убедились в том, что как минимум один её край, состоящий из дюжины обветшалых за семь месяцев беспризорности домов, не только абсолютно заброшен, но при этом и разграблен подчистую. В этой вылазке мало чем удалось поживиться, но кое-что очень ценное мы всё же смогли раздобыть: во дворе давно сгоревшего дома свободно разгуливали, пощипывая паростки первой молодой травы, домашняя коза, длиннорогий козёл и одна ещё совсем маленькая козочка. Животные оказались смирными и почти ручными – смело пошли на контакт, без особенных проблем позволили надеть на свои шеи верёвки, а новорождённая козочка ласково разместилась в руках Рагнара, на которых и добралась до нашей фермы. Так что мы уже месяц как балуем свои желудки свежим молоком и приготовленными на нём сдобными омлетами, блинами, оладьями, вафлями и даже пирогами. Дойные козы могут долго спасать вашу жизнь в постапокалиптических условиях, учтите. Два с половиной литра свежего молока утром и два с половиной литра свежего молока вечером – это вам не хоть бы хны! Это вам жизненная энергия в её чистом виде. Только ещё необходимо научиться добывать эту бесценную энергию, причем добывать напрямую из вымени, а не из холодильника супермаркета… Вы вообще когда-нибудь доили корову или козу? Если нет – попробуйте, пока есть время в тепличных условиях обучиться тому, что может спасти вашу жизнь и жизни ваших близких. Нам крупно повезло, что Маршал умел браво выжимать это животное в жестяное ведро. Я неделю училась у него, прежде чем у меня наконец получилось аккуратно и без стресса для двух сторон – для меня и для животного – выдоить из тёплого вымени всё молоко до последней ценной капли. Теперь мы лучшие друзья: коза и доярка. По меркам прошлой жизни – смешно; по меркам нынешних реалий – есть чем гордиться.

В деревне мы надеялись найти, конечно, не коз – мы рассчитывали на автомобиль, мотор которого Маршал смог бы “оживить”, так как двигатель машины мистера Агилера однозначно “приказал долго жить”, как выразилась Томирис. В деревне нашлось всего три машины, одна из которых представляла собой насквозь ржавый кузов, а две другие могли похвастаться полным или частичным отсутствием колёс. Вглубь деревни мы решили не заходить, так как там, скорее всего, смогли бы обнаружить человеческое присутствие, а вместе с ним и ненужные никому проблемы.

На следующий день после возвращения с вылазки, я с Томирис вспомнили про брошенный нами кадиллак, на котором мы возвращались на ферму после нашей первой и до сих пор остающейся единственной вылазки в город. Сразу же было решено проверить его состояние и – бинго! – хотя автомобиль напрочь отказывался заводиться, Маршал остался очень доволен этой находкой. Он сказал, что хотя и не быстро, но сможет заставить этот металлолом работать на нас, и эта призрачная надежда обрадовала меня больше, чем реальная коза с полным выменем молока. Во время второй недели марта, на следующий день после холодного, проливного ливня, бушевавшего полтора суток, мы запрягли двух лошадей и при их помощи дотащили кадиллак до фермы, закатили его в амбар. С тех пор Маршал днями не выходит из амбара, а мы все как будто замерли в ожидании: я дважды в день медитирую, гладя козу; Рагнар медитирует, глядя на Томирис; Томирис медитирует, не глядя на Рагнара; Кайя просто наслаждается каждым днём, всё чаще предпочитая всю нашу меланхолично-хмурую компанию медитаторов более весёлой и действенной компании Маршала. Кайя крепко сдружилась с Маршалом, как могла бы дружить с отцом, и это кажется мне очень милым – Маршал для нее действительно важен. Он вообще самый важный член нашей команды – эта мысль отчего-то вызывает у меня улыбку. Пропаду я – больше всех расстроятся Томирис с Маршалом; пропадет Томирис – больше всех расстроимся я с Рагнаром; пропадёт Рагнар – больше всех расстроится Маршал, и он же больше всех расстроится, если пропадёт Кайя; пропажа же Маршала стала бы одинаковой катастрофой для всех нас, но, боюсь, для меня это было бы наподобие собственной пропажи. Под пропажей я подразумеваю смерть.