– Право, не знаю. Может быть, ля Кальпренед счел ту квартиру слишком дорогой для себя?

– Да разве он не богат?

– Был богат, да и теперь, вероятно, не беден, хотя в последнее время, видимо, сократил свои расходы.

– У нас в клубе говорят, что его сын Жюльен порядком порастряс родительский карман. Он кутит напропалую, и если не остановится, то сестра его, пожалуй, не найдет себе жениха из-за отсутствия приданого. А впрочем, она так хороша, что женихи отыщутся и без приданого. Я, по крайней мере, знаю одного…

– Так, пожалуйста, не бросай камешков в мой огород!

– А, так ты наконец признаешься. Я умолкаю и даже, из-за пристрастности отношений ко второму этажу, позволю тебе на нем не останавливаться и прямо перейти к третьему.

– Третий этаж совсем не интересен. Семья буржуазная до кончиков ногтей. Глава семейства Бурлеруа – обогатившийся лавочник, оставивший торговлю, зол на правительство, не догадавшееся наградить его орденом Почетного легиона, и готов пристать к непримиримым, а наследник его уже и пристал к ним всецело. Но Бурлеруа все еще придерживается левого центра, дочь же их пока не имеет политического мнения, но охотно примкнула бы к дворянству, если б нашелся красивый юноша из дворян, который предложил бы ей свое имя. Не хочешь ли ты, любезный друг, исполнить ее желание? Мошна у них набита туго, а мадемуазель Ерминия – единственная дочь.

– Спасибо, любезный друг! Моя пора еще не настала; лет через десять, пожалуй! Я вышел в отставку не для того, чтобы остепениться, и только начинаю изучать Париж с самой его привлекательной стороны.

– Я же, напротив, уже окончил это изучение, довольно с меня, – грустно сказал Альбер.

– Это и видно по всему. Тебе остается одно – жениться. Но в таком случае я советую не мешкать, а идти вперед решительным шагом, и предлагаю себя в шаферы – вот все, что я могу для тебя сделать, если уж невозможно удержать тебя на краю супружеской бездны.

– Ты с ума сошел, я и не думал еще о женитьбе.

– Кто же признается в своих грехах? Ну, иди в свое одинокое гнездышко, ведь, наверное, из твоей комнаты видны окна твоей красавицы? Любуясь ими, ты можешь утешаться после своей сегодняшней неудачи!

– Убирайся к черту со своими глупостями! – закричал Дутрлез, отталкивая словоохотливого приятеля, и тут же позвонил в ворота своего дома, прислонившись к которым они оканчивали разговор.

– Именно, убираюсь к черту, так как иду играть! Увидимся завтра за завтраком?

– Не знаю. Прощай!

– Кстати, – воскликнул неисправимый Куртомер, – правда ли, что мадемуазель де ля Кальпренед зовут Арлетой? Прелестное имя!

Окончательно взбешенный его шутками Дутрлез поспешно захлопнул отворившуюся перед ним половинку ворот.

Отделавшись от товарища, Альбер неожиданно очутился в глубочайшей темноте. Обычно портье, погасив в полночь газ, зажигал ночную лампочку и подготавливал по свече для каждого из жильцов. В этот же вечер он об этом не позаботился. Не желая беспокоить строптивого старика, Дутрлез решился добраться к себе без огня. Взявшись за перила, он пошел вверх по хорошо знакомой лестнице, и тотчас же мысль его обратилась к особе, имя которой, к великой его досаде, было упомянуто Жаком при прощании. Замечтавшись, он сначала не замечал, что кто-то тяжелым шагом шел впереди него по лестнице, а поскольку дом был из самых спокойных и безопасных, то и не стоило обращать на это внимания.

Продвигаясь вверх медленными шагами, неслышными при его легкой походке, по мягкому ковру, Альбер беспрепятственно дошел до площадки первого этажа, но несколькими ступеньками выше наткнулся на что-то живое, и тотчас же чья-то рука схватила его за локоть, так крепко, что он невольно вскрикнул. Хотя Дутрлез не был трусом, но не мог похвастать своими нервами, а темнота всегда действует на таких людей. В первую минуту он немного потерялся и, прислонившись к перилам, напрасно старался освободиться от хватки.

– Кто тут? Что вам нужно? – закричал он нервным голосом.

Ответа не было. Дутрлез сильно ударил по державшей его руке и, получив свободу, в свою очередь постарался схватить дерзкого, осмелившегося до него дотронуться. Под руку ему попался чей-то крепко сжатый кулак, но тотчас же вырвался. У Альбера в руках осталось что-то вроде толстой цепочки, которую он, по его мнению, оборвал в борьбе. В свою очередь, он машинально сжал ее в кулаке и отстранился от незнакомца.

Тут Альбер несколько успокоился и сообразил, как глупо вести в темноте борьбу с неизвестным лицом, по-видимому, не имеющим никаких дурных намерений, по крайней мере, не нападавшим более на него, а стоявшим спокойно и молча, прислонившись к противоположным перилам. Быть может, он испугался больше самого Дутрлеза. Всего же вероятнее, что это был один из жильцов, возвращавшийся домой после плотного ужина, но ни в коем случае не вор, который, услыхав шаги Альбера, прежде всего постарался бы спрятаться, что ему было бы очень удобно сделать, забравшись на уступ у дверей на первой площадке.

Рассудив таким образом, Дутрлез решил не останавливаться дольше на лестнице и быстро взбежал на несколько ступенек до площадки второго этажа. Тут он вновь услыхал тяжелые шаги, движущиеся вверх.

«Глуп же я, что занимаюсь этим ночным шатуном. Без сомнения, это лакей Бурлеруа возвращается из своего кабачка», – подумал Альбер и пошел дальше, продолжая, однако, прислушиваться. Вскоре он услыхал, как повернулся ключ в замке, и затем открылась и закрылась дверь.

«Теперь понятно, – подумал Альбер, – это не кто иной, как Жюльен де ля Кальпренед и, вероятно, пьяный по своей хорошей привычке. Как хорошо, что я не стал кричать. Маршфруа не упустил бы случая устроить скандал аристократу, он терпеть не может аристократии и титулов, а ля Кальпренед – графы. Весь квартал узнал бы эту глупую историю, рассказанную по-своему нашим милым портье. Однако Жюльен очень дурно делает, позволяя себе такие шалости, – раздумывал Дутрлез, – когда встречу его, позволю себе прочитать ему легкую нотацию. Она, конечно, будет за это благодарна… Желал бы я знать, где она провела сегодняшний вечер. Граф хотел везти ее в оперу и, однако, их там не было. Она теперь спит, мне даже не удастся посмотреть на свет в ее комнатах. Ах, если б Арлета думала обо мне столько же, сколько я о ней! Она бы совсем не спала… Вот я почти лишился сна, и боюсь, что скоро лишусь и рассудка. Куртомер не ошибается, я люблю ее как безумный, все это замечают…»