Ирина тоже остро чувствовала свою отчужденность, свою им противопоставленность. Ей даже казалось, что в том, что женственность покинула их, есть ее вина. Она корила себя за легкомыслие, за очередную абсурдную выходку. Ей было стыдно, что она мистифицирует чистых доверчивых людей, обман по отношению к которым представлялся ей особенно мерзким.

А он гордился ею и, не подозревая о ее душевных муках, рассказывал, какая она прекрасная хозяйка, какой талантливый художник. Внезапно атмосфера в купе изменилась. То, что она художник, всем все объяснило.

Женщины испытали облегчение: все-таки она не просто боевая подруга мирного времени – она из волшебных сфер искусства.

Мужчины ощутили приступ зависти к такому удачливому герою – все-то плывет ему в руки: и академик, и директор, и в Москве по коммуналкам не мыкался, да вот и женщина какая попалась. Говорят, правда, что художницы легкомысленны и часто меняют мужей. Вдруг и на сей раз ему повезет – даст спокойно дожить.

Отголоски всех этих смутно ворочающихся соображений каким-то образом доходили до Ирины, и ей становилось смешно и горько: «И так нехорошо, и эдак скверно».

Она почувствовала внезапное ослабление напряжения в купе. Как цветы после грозы, на глазах стали раскрываться лица ветеранов, исчезла нетерпимость. И всем захотелось пить за красоту – неведомо какую – за художников и потом, само собой, за любовь. И не было уже меж ними «ни эллина, ни иудея», – все были молоды, и все хотели любить и быть любимыми.

Генрих Людвигович тоже хотел быть любимым. Тем более что под боком сидела его благоверная, которая по долгу службы должна была выражать ему нежные, но сильные чувства. Держа в одной руке стакан, а другую, освободив от бутерброда с котлетой – «Вы почувствовали, как она готовит?» – направил прямехонько ей за спину, чтобы на законных правах собственника приобнять ее. А она, вместо того, чтобы, как подобает верной супруге, нежно прилечь на его мужественное плечо, с веселым смехом пропела: «Я свою Наталию обниму за талию, а пониже ни-ни-ни – только в выходные дни».

Присутствующие еще больше расслабились, стали смеяться и подшучивать над его неудавшейся попыткой.

– Что? В строгости держит супруга? – спросил бравый генерал, поменявший, правда, свои брюки с лампасами на тренировки тотчас как вошел в вагон.

Ночью он никак не мог заснуть. Ему было душно, жарко, хотя вентилятор исправно освежал купе прохладой. Казалось неправдоподобным, что рядом – протяни руку и дотронешься – лежит женщина, о которой он даже думать себе не хотел позволять – разве что иногда, в минуты полного ослабления воли.

– Ирина Яковлевна, вы спите? Вы чего молчите?

Она действительно молчала, и было неясно, то ли действительно спит, то ли делает вид – не хочет разговаривать.

Проворочавшись до утра и ворча про себя, что нечего ей было ехать, раз не хочет иметь с ним дела, он утешил себя тем, что женщина она странная – непредсказуемая и, кто знает, чем может обернуться их поездка.

На вокзале их, похоже, никто не встречал. Стоя под ледяным взглядом низкого неестественно белого солнца и косыми струями мокрого, неизвестно откуда берущегося, снега, ветераны растеряно вертели головами в надежде увидеть кого-нибудь из встречающих. Подошедший вскоре отставной генерал из местного Совета ветеранов был в замешательстве – он совершенно не был уполномочен определять их ближайшую судьбу.

Уже одно это Генриху Людвиговичу чрезвычайно не понравилось: «Как всегда, никто ни за что не отвечает… Даже встретить не могли».

Кое-кто из ветеранов уже поговаривал о Доме колхозника. У некоторых были здесь военные друзья и можно было попытаться им дозвониться.

– Товарищи, за мной – в Центральную гостиницу, – раздался командирский голос Генриха Людвиговича – командовать парадом буду я, – со смехом закончил он. И прямо по шпалам, через пути двинулся в известном ему направлении. Привычные к походным неожиданностям младшие по званию двинулись за ним. Оба экс-генерала – один местный, другой московский – неуверенно замыкали процессию.

В предназначенной для них Центральной гостинице совсем уж никто не предполагал их увидеть.

– А о том, что город завтра будет праздновать юбилей своей боевой славы, вы слышали? Об этом-то хоть вы знаете? Или в городе нет радио, телевидения, закрылись газеты? – гремел его голос у окошка главного администратора – похожей на песочные часы блондинки.

– Пожалуйста, успокойтесь, товарищ генерал, у нас все работает, – успокоительно заворковали песочные часы, – как раз из-за этого в гостинице нет ни одного свободного номера – все скупила финская туркомпания – они заранее договорились с нами… им очень хочется посмотреть на наши торжества… Да и вы сами увидите, как мы подготовились, – ласково выпевала северная красавица.

– Что значит «заранее»? Полгода тому назад всем нам и лично мне были разосланы приглашения с указанием конкретного места проживания – и именно в вашей гостинице… вот полюбуйтесь! – нелюбезно гремел его командирско-директорский голос.

В ходе перепалки выйдя из своего административного укрытия, хозяйка местного рая, не глядя на протягиваемые убедительнейшие бумаги за подписями городских властей, и прежде всего самого мэра, поддев мягкой белой рукой с превосходным алым маникюром руку в рукаве от куртки-болоньи того, кого она на всякий случай называла «товарищ генерал», ненасильственными движениями оттесняла его от менее почтенных ветеранов.