И маленькую просьбу про рапорт он безо всякого воспринял. Забрал листик и сказал забыть. А визу о рассмотрении нужной датой пометить, то не моя забота уже.

Герой нашего коллектива товарищ Ахметшин прибыл позже всех. Зашел, украшая нестандартно выглядящим лицом наше существование. Даже Евсеев, который его с утра видел, да и в предыдущие дни тоже, и тот хмыкнул. А уж мне как радостно стало, я даже про рану на заднице забыл.

– Здравствуйте, товарищ болковник! – ничуть не смущаясь начавших подживать глубоких царапин на обеих щеках и прочих знаков неожиданной встречи с Параской, выпалил Ильяз.

– Заходи, рассказывай.

– Бётр Николаевич, брошу вашего разрешения береселиться в землянку к своей жене!

– Ого, как ты сразу… с козырей зашел. А она тебя пустит? И где это у нас тут землянки семейные появились? Может, и мне жену выписать? Степан Авдеевич? Не желаешь? Красота ведь – и форма чистая, и еда свежая, да и ночью не скучно. В тыл, Ахметшин!

– Бочему в тыл? – недоумевал Ильяз.

– Потому что ты, засранец, в действующей армии! Тут воевать надо! Завтра я тебя в бой отправлю, а сюда немец придет. Ты там приказ нарушишь, потому что жену спасать надо? И на кой ляд мне такая радость? Тебя, дурака, расстреляют, меня в штрафбат, а Параску твою фашисты штыками… того… Понял? Мне тут жены – не нужны. Утром пойду, отправлю ее в тыл. К своей, в госпиталь, пусть там служит. Или в медсанбат, тут недалеко. Но в расположении семей не будет! Понял?! Особенно таких, где мордобой каждый день, и бабы с голой задницей по улице бегают. Всё, никаких переселений. Вон, в угол уткнулся носом, и переживай.

О, группа поддержки явилась. Под дверью ждала, что ли? Параска ворвалась и с порога попыталась качать права.

– Та шо ж цэ творится, товарищ полковник? Какое право вы имеете отказывать нам? У нас советская семья, вы сами нас регистрировали? А теперь рушите всё? Я до начальства дойду! Всё расскажу!

– Молчать! Смирно! – рявкнул я. Не как Кирпонос, но тоже неплохо вышло вроде. – Ты кто?

– Военфельдшер Ахметшина Прасковья, товарищ полковник! – ответила она. Видать, на курсах их там по строевой гоняли всерьез, ишь, как бодро вышло у нее.

– Лейтенант пехотный, значит. Трое суток ареста за поведение, недостойное военнослужащего Рабоче-крестьянской Красной армии. Доложите о взыскании своему непосредственному начальнику. Шагом марш отсюда!

– Есть трое суток, – чуть не плача ответила Параска и вышла.

– А тебя я никуда не отпускал, – добавил я, когда Ильяз устремился за любимой. – Доклад мне о том, чем сегодня занимался. Я же тебе обещал настоящую службу?

Утром меня опять загрузили на заднее сиденье «эмки». Я кое-как скрючился на боку, под тыл мне дополнительную подушку соорудили. Евсеев сел впереди, и мы поехали. Ильяз остался на месте, озадачил я его по самое некуда. Судьбой Параски не интересовался, мне эта Трындычиха вчера кусок мозга за минуту выгрызла, чертова баба. Придумаю что-нибудь. Старый я уже стал, душевного покоя хочется. Пострелять, взорвать, по болотам пешочком километров десять отмотать – это запросто. А вот чтобы с чужими личными проблемами разбираться, это совсем не интересно.

Она ведь не успокоится, натура такая. Будет строить семейное счастье громко. С мордобоем, бурными примирениями и вовлечением в процесс всех подряд.

Пока думал, и время прошло. Приехали, значит.

Собралась приемная комиссия. Кирпоноса не было. Во-первых, задачу он поставил, ответственных назначил, так зачем ему за кем-то хвосты заносить? А во-вторых, я его прекрасно понимаю, в его состоянии ездить куда-то не очень хочется.

Но зато вездесущий Мельников здесь был. Подчиненным контроль не доверил. А Стельмах не приехал. Ну, у него и без этого сейчас забот – мало никому не покажется. Потому что надо закреплять успех, а это движение людей и снабжение их всем необходимым. Людей много, необходимого еще больше. Зато член Военсовета Запорожец здесь. И Грачев, фронтовой интендант, даже не серый, а черный от недосыпа и усталости, спит сидя, запрокинув голову, на заднем сиденье «эмки». И главный летчик Журавлев. Но кого-то ждали еще, и точно не меня. Я, когда из машины выбрался, на меня только Мельников и посмотрел. Я кивнул, мол, здрасьте. Рапорт ему Евсеев утром отнес, так что долгов перед особым отделом не осталось.

В стороне стоял построенный маскировочный взвод с Меерсоном во главе. Подошел бы к ним, но тут стоять – и то тяжко.

– Степан, ждем кого? – спросил я. Уж кому как не особисту знать, который тут всем занимался.

– Самолет, Петр Николаевич. Сейчас должен пролететь, всё проверить и доложить.

Да уж, наворотили маскировщики. И берег срыли, и железную дорогу проложили. И на настоящий мост натянули сверху дерюгу разрисованную, и к опорам какой-то металлолом с бревнами в живописном беспорядке приладили.

С земли всё это добро смотрелось вроде как монументально, но вместе с тем и неказисто, грубо. Но нас интересует результат с неба, так что ждали.

Сначала пропыхтел по основной ветке паровоз. У-2 пролетел над нами, развернулся за рекой, на малой высоте снова проследовал вдоль моста и даже по течению реки прошелся. А потом запросто сел недалеко от нас. А что, ему лишь бы кусок ровной поверхности, и аэродром, как той стрекозе, под каждым кустом.

Из кабины вылез летун, быстро спустился на землю. Подбежал к комиссии и замер на секунду, размышляя, кому докладывать. Народу руководящего много, поди выбери самого главного, да получи у него разрешение обратиться к непосредственному начальнику – один бесконечный геморрой. Выручил его Запорожец.

– Ну, что вы там увидели, лейтенант?

– Лейтенант Утин, товарищ армейский комиссар первого ранга! Докладываю: местность мне хорошо знакома, летал неоднократно. Сейчас определить, что настоящий мост рабочий, а построенный ненастоящий, с воздуха невозможно.

– И это на малой высоте и небольшой скорости, – добавил Журавлев. Глянь, переживает за своего.

– Хорошо, товарищи. Спасибо за доклад, товарищ Утин. Считаю нашу работу выполненной.

Индюк, блин, надутый. Мог бы, гад, спасибо сказать. Жопа с петлицами. Сел в машину свою и уехал. Скотина. Остальные тоже к машинам потянулись.