Я начинаю покупать хороший виски, хотя он в меня не лезет без мыслей об Афине и всех тех дурацких напитках «а-ля традисьон». Покупки я теперь делаю в Whole Foods, где подсаживаюсь на кукурузный хлеб с халапеньо. Одежду беру только в фирменных магазинах, а не по комиссионкам. Свою дешевую бижутерию c Etsy я попросту выбрасываю и перестаю носить все, что не гармонирует с экологически чистыми камушками высшей пробы.

Когда подкатывает время уплаты налогов, я прошу свою сестру Рори, которая работает бухгалтером, разобраться с моими делами, и направляю ей свои бумаги о поступлениях и тысячу долларов за хлопоты. Через несколько минут от нее приходит имэйл:

«Иесусе, ты с дуба рухнула?!»

«Бери выше, — отвечаю я. — Говорила же, с книгой подфартит».

Я многое оплачиваю наперед. Не кривлю душой, когда говорю, что хочу внести позитивный вклад в азиатское сообщество. Выписываю, как и обещала, чек на две тысячи Обществу американских писателей азиатского происхождения, причем думаю делать эти взносы ежегодно, пока позволяет моя гонорарная планка. Любезно соглашаюсь стать наставником в «Крестных Феях Сочинителей» — программе, служащей мостиком между теми, кто еще не издается, и уже публикующимися авторами, которые могут дать совет, как лучше ориентироваться среди превратностей индустрии. И я рада делиться своей щедростью. Афина, та никогда не предпринимала попыток спустить лесенку своим этническим коллегам. Более того, они ее раздражали. «Почтовый ящик у меня разбухает от всех этих петиций посредственностей, — презрительно сетовала она. — Они, наверное, думают, что я часами буду выдавать им советы просто потому, что у нас один разрез глаз. „Здравствуйте, мисс Лю, я учусь на втором курсе и, как американка азиатского происхождения, очень восхищаюсь вами и очень надеюсь…“. Да заткнись ты, оригинальность хренова! Таким, как ты, цена пять центов за десяток».

Ее выбешивала та восторженность, с которой к ней льнули пишущие собратья азиатского происхождения. Впечатление такое, будто она их активно презирала. Любое упоминание о дебютных романах, которые пресса начинала сравнивать с ее, мгновенно выводило Афину из себя. Она буквально кричала, что все это штамповка и бездушная старательность бамбука, что пыжится прорасти на этнической нише рынка. «О боже, ну напишите хоть что-нибудь другое! — страдальчески восклицала она. — Ну сколько можно всех этих слезоточивых историй об иммигрантах! Бу-бу-бу, бу-бу-бу! Они косо смотрят, что твой обед подозрительно пахнет? Усмехнулись над тем, что у тебя косенькие глазки? Да боже ж ты мой, я это все читала тысячу раз! Насквозь тупая, бездарная раскраска шаблона!»

Возможно, это «синдром горца» — я читала об этом раньше; о том, как члены изолированных сообществ чуют угрозу, если кто-нибудь из им подобных начинает добиваться успеха. Подвержена этому и я — всякий раз, когда я вижу объявление о том, как какая-нибудь молодка прогремела своим дебютом, мне хочется выцарапать глаза — вначале ей, затем себе. Возможно, и Афина переживала ужас от того, что кто-то сможет ее заменить или превзойти.

Только я собираюсь быть лучше Афины. Отзывчивей, добрей. Я женщина, которая помогает другим женщинам.

Так я знакомлюсь с девушкой по имени Эмми Чо, приславшей мне пылкое электронное письмо о том, как она восхищается моими книгами. Эмми живет в Сан-Франциско, поэтому свою первую сессию наставничества я провожу в «зуме». Девушка хорошенькая, со свежим личиком, невинная, как пушистый кролик, как лишенная клыков и когтей Афина, и я инстинктивно испытываю желание приютить ее и обогреть у себя за пазухой.

Она рассказывает мне о своей текущей работе — саге о взрослении девушки-кореянки с лесбийскими наклонностями, выросшей в девяностые на Среднем Западе; книга во многом основана на ее собственном опыте. «Чем-то напоминает фильм „Половина всего“, вы его не смотрели?»

У нее очаровательная привычка заправлять волосы за ушки почти после каждой произнесенной фразы.

— Знаете, я немного обеспокоена тем, что индустрия как-то не очень интересуется такого рода историями. В детстве, например, я даже не видела подобных книг на полках. Это скорее тихая, интроспективная беллетристика, а не какой-нибудь высокооктановый триллер, так что я даже не знаю…

— Не думаю, что тебе стоит переживать, — уверяю я ее. — Во всяком случае, нынче быть выходцем из Азии выгодней, чем когда-либо. Тем более в нашей отрасли.

Ее брови хмурятся.

— Вы в самом деле так считаете?

— Абсолютно, — киваю я. — Разноплановость — это то, что сейчас пользуется спросом. Редакторы только и жаждут слышать голоса маргиналов. У тебя будет масса возможностей проявить свою контрастность. Я имею в виду, азиатская девушка-лесбиянка? Да это сейчас писк! Они будут пускать слюни по всей твоей рукописи.

Эмми нервно смеется:

— Ну тогда ладно.

— Просто пиши как можно лучше, а потом все это принесешь куда надо, — говорю я. — И книга станет хитом, вот увидишь.

Мы еще немного болтаем о том, как у нее продвигается процесс зондирования (запросы в принципе есть, но нет пока серьезных предложений), а также что она чувствует насчет своей рукописи (в своем слоге она уверена, только бы знать, не слишком ли много у нее сюжетных наслоений).

Когда время близится к концу, Эмми откашливается и деликатно спрашивает:

— М-м… Извините, а можно я у вас поинтересуюсь: вы белая?

Должно быть, на моем лице отражается удивление, потому что Эмми тут же спохватывается: