До сих пор я не понимаю, как такое красивое существо могло появиться от нашей Mатери и Oтца. Ни один из них не был худым, ни у одного из них не было светлых волос (у обоих они темные, между прочим), и ни у одного из них не было голубых глаз (у Oтца они были темно-карие, а у Mатери - зеленые). Кроме веса (я тоже довольно худой), по крайней мере, я, кажется, унаследовал гены темноглазых и темноволосых Mатери и Oтца. К счастью, у меня был рост Oтца - мы вдвоем вымахали на шесть футов два дюйма[1].

Мясо стало более громким, когда поняло, что это был не сон. Мы изо всех сил старались не обращать на него внимание, пока Oтец смотрел на меня, ожидая ответа на свой вопрос. Я ненавидел эти вопросы. Трудно было вспомнить, что мне нравилось делать до взрыва бомбы, до всего этого. Занимался ли я до этого нормальной подростковой деятельностью? Я не помнил. Играл ли я в компьютерные игры с друзьями? Любил ли я ходить куда-нибудь выпить и потанцевать? Был ли я вообще общительным? Я не чувствую себя так, как если бы это было возможно. У меня такое чувство, что я предпочел бы свою собственную компанию. Может быть.

– Ну так что?
– cпросил Oтец.

Мама чувствовала, что я изо всех сил стараюсь придумать что-то такое, что можно было бы считать удовлетворительным, поэтому она скинулась со своим собственным днем:

– Я ходила по магазинам!
– сказала она, откусывая еще один кусок мясистого месива на своей тарелке.

Она облизнула губы.

– И как, удачно?

– Я нашла самое красивое платье. Оно было длинным с такими красивыми бантами...

– Какого цвета?

– Красное.

– А туфли нашла под него?

Отец входил в Mамин сценарий с улыбкой на лице. Он наслаждался шансом сбежать в другой (лучший) мир.

– Да, на высоком каблуке. Правда, мне некуда надеть его, но я надеялась, что, когда ты увидишь меня в нём, ты захочешь пригласить меня...

– В самый лучший ресторан, - перебил её Oтец.
– В углу зала стоит белый рояль. Пианист без особых усилий играет тихую мелодию, в то время как посетители за соседними столиками наслаждаются лучшими блюдами со всего мира. Низкий ропот счастливой болтовни посетителей, когда персонал занят тем, что следит, чтобы все были обслужены. Время от времени раздается звон, когда бокалы с вином чокаются друг о друга, чтобы произнести тост за различные торжества. Я бы взял рыбу, - продолжал он.
– А что бы ты хотела?

Глаза Mатери загорелись при мысли о рыбе. Мы не ели рыбу с тех пор, как все это началось. Настоящую свежую рыбу. У прежнего владельца дома в морозилке было несколько рыбных палочек, которые мы съели, но они собой были совершенно не то.

– Я бы тоже взяла рыбу!

– А потом, когда мы будем наслаждаться нашими закусками - кстати, у меня будет паштет - я расскажу тебе, как прекрасно ты выглядишь в этом платье.

– Я бы была очень признательна тебе...

– А потом я бы спросил, куплено ли оно на мою кредитную карточку.

– А я невинно улыбнусь, хлопая ресницами.

– Вот я и получил свой ответ, - рассмеялся он. Он вздохнул и взял разделочный нож, лежавший рядом с верхним концом мяса. – Кто-нибудь хочет добавки?
– спросил он, проводя лезвием по шее мяса, отчего кровь хлынула через всю комнату.

След человечности

Я сидел в темноте на краю кровати. Свечу я оставил у Cестры. Точно так же, как была нормирована еда, были нормированы и свечи. По одной на спальню. Таковы были правила, установленные Oтцом, и так случилось, что мы с Cестрой были вынуждены делить комнату (на самом деле выбора у нас не было, учитывая, что в доме было только две спальни). Даже если бы здесь было больше комнат, Oтец все равно настаивал бы, чтобы мы спали вместе. Безопасность в количестве; он всегда был параноиком, будто когда-нибудь какая-то подлая мразь проберется к нам в дом посреди ночи и перережет нам глотки, пока мы спим. У неё будет меньше шансов на это, потому что мы будем жить в одной комнате. Сестра и я в одной, Mать и Oтец в другой.

Сестра осталась внизу с Mатерью и Oтцом; они говорили о прошедших временах так, как только они могли их себе представить (покупки, походы в паб, прогулки с друзьями - все как обычно). Она давала мне свободу действий. Я не просил ее об этом, но она знала, что после еды я люблю немного побыть наедине с собой. Немного спокойного времени, чтобы попытаться забыть о том, что мы только что сделали. Под этим я подразумеваю человека, от которого мы только что избавились.

Они все знали, что я борюсь со своими мыслями после семейного ужена. На каком-то уровне подсознания я уверен, что они чувствовали то же самое. Наверно, они просто справлялись со своими чувствами лучше, чем я со своими.

Мои чувства?

На самом деле это были не чувства, с которыми я боролся.

Это была моя вина.

Отец, конечно, помогал мне с дурными мыслями. Он говорил:

– Если бы это был не один из них на столе, то это был бы один из нас, связанный там, и один из них сидел бы во главе стола с разделочным ножом.

Он тоже был прав. Мы все это знали, но это не имело значения. Это все еще крутилось у меня в голове. В конце концов, они все еще были людьми.

– Нет, это не так. Они просто мясо. Ни больше, ни меньше. Запомни это! – закричал Oтец, когда я в первый раз попытался заставить семью понять, что мы не можем жить так дальше.