В семнадцать лет я поступил в институт. Военная кафедра. Три года. Танк Т-72.

В танкисты гребли всех выпускников кафедры подряд. Две танковые дивизии в Отаре и Аягузе с некомплектом офицерского состава особого выбора не оставляли. «Чем больше в армии дубов, тем крепче оборона», – проверять на себе солдафонскую константу совсем не хотелось. Экзамен на лейтенанта я сдавать не стал, оставшись потенциальным рядовым.

После пяти не всегда сытых лет в ледяной квартире ваш покорный слуга подбил собственные обязательства перед государством. Вычел обнулённый банковский счёт родителей и страховку на свадьбу. Баланс в мою пользу. Копить долги – не моё, и на правах кредитора я честно перешёл в разряд уклонистов.

Каждые полгода в течение нескольких лет военкомат радостно распахивал передо мной свои объятия. Уклониста ждала комиссия, потом перекомиссия… Результат разнообразием не отличался. Я работал в главной медицинской организации города и следовал заветам нашего шефа, который ежедневно садился за руль, влив в себя литр коньяка: «Пьян не тот, кто выпил, а у кого в крови нашли алкоголь».

Военкомат поражал постоянством. Я с шлифовкой на своём «Пассате» подлетал к воротам, где врачи радостно признавали во мне все припасённые болезни, но списывать в запас не торопились. Психиатр после беседы со мной воодушевлялся больше обычного и на полном серьёзе предлагал: «Не желаете у нас полежать? Подумать?»

Секретарь комиссии в зависимости от времени года причитал: «Почему вы сейчас служить не хотите, пока части хорошие, весной будут плохие». Осенью были плохими весенние части, весной – осенние. Старая песня о главном.

Очередная мать призывника громко кричала в коридоре:

– Вы как посмели моего сына признать годным, у него же болезнь Паркинсона?

– Будет в армии сидеть на телефоне.

– А почему качка в армию не берут? – это она на меня кивает…

– Он нагнуться не может, шнурки завязать.

На выходе в качестве комсомольского задания мне выдавали груду повесток, и я, как было заведено, пытался накормить ими ближайшую урну. Получалось с горем пополам. Урна уже была забита повестками от таких же комсомольцев, а тёплый апрельский ветерок разносил их по всему Майкудуку.

Каждый раз с настойчивостью маньяка работники военкомата мне намекали, что хотят денег. Я по старинному обычаю денег платить не желал, произнося на чистом казахском: «Акша жок» (денег нет). А потом ходить в гнездо призыва надоело. Плюнул я и потерялся. Когда, спустя годы, заявился за военным билетом, моё дело полировало архивную полку. Отдельную. На весь район таких нас оставалось трое. Упёртых.

Виктор, а тогда он звался просто Витя, пришёл в военкомат САМ: «Меня никуда не берут на работу, хочу в армию». Закончив военную кафедру института, Витя получил «младшого», а тут наскорую присвоили лейтёху – и прямиком в Отар.

Никто и не догадывался, что, попав в часть, новоиспечённый лейтенант на первых же учениях заблокирует место наводчика и начнёт стрелять из танка по своим. Учебные снаряды из вкладного ствола броню не пробивают. Но когда прилетает болванка, чувствуешь себя в железной коробке паршиво. Крайнего искать не захотят, поэтому очень скоро Витя вернётся назад военным пенсионером. Об этом я узнаю гораздо позже, а пока…

А пока я переезжаю в новую квартиру. Мне помогают друзья из спортзала, которых можно назвать двумя Аяксами. На двоих четыре метра роста, двести сорок килограммов железных мышц. Но даже мы с трудом тащим проклятое пианино на четвёртый этаж. А после – айда во дворик выпить пива. Патруль. Так называемый четвёртый батальон. Их зовут тройняшками, потому что ходят по трое, а за рост кличут вьетконговцами (редкий вьетконговец выше 160 сантиметров). Патруль смеха.

– Здравствуйте, что вы тут делаете?

– Пиво пьём.

Молчание. По рации вьетконговцы запросили подмогу. Ещё трое подошли. Постояли, подумали, оценили собственные силы, навели на нас ещё троих. Тогда я вызвал друзьям такси, а сам – домой отсыпаться.

Робкий стук в дверь. На пороге Витя: «Смотрел в окно, как вы вещи таскаете. Соседями будем! У тебя есть интернет на работе? Есть же? Мне письмо отправить надо». Даже «здрасти» не сказал. Сидел, сучонок, и смотрел в окно, как мы корячимся.

Витя учился на том же факультете, что и я. Мы пересекались в спортзале, куда он изредка захаживал. Не представляю себе, как Витя вообще дожил до двадцати трёх лет…

Иногда мне в голову приходит мысль создать фонд, чтобы впоследствии его разворовать. Для чего ещё фонды создаются? Уже название придумал: «Фонд по защите людей с водевильными фамилиями». Жили же люди: Торчилло, Дыдзюль, Попадака, Вахвахов, Дракули-Критикос. Витя безусловно стал бы жемчужиной моего фонда.

Витин папа – немец. Не так давно ушёл из семьи. Ушёл, но полученную при хрущёвской паспортизации фамилию не отозвал. Говорящая фамилия. Пшнаух.