Для подвига нужно было найти себе веру - или идею. Он воодушевился, сочинил приподнятые монологи, мечтательно их подписав: "Геракл, прославленный Герой". Богиня ничего не отвечала. Он подождал немного и исправил: "Геракл, прославленный герой". Народ не отозвался. Герою ничего не оставалось, кроме его гордости и дремы. И с капиталом в несколько секунд экранных воплощений не получалось разобраться, почему.

В окне скопились облака, до самой набережной - серые, а там - подцвеченные солнцем у горизонта. Это было приглашение в сюжет - продуманный драматургией просвет, где можно выйти на поверхность сна, в богатство солнечных пересечений... А там герой не может быть один - он или с теми, или с той, кто его славит, как в каламбуре о Геракле. Там начинались жанровые развилки. И там он мог попробовать понять, что происходит с киномиром.

Время у него еще было, и он стал прислушиваться к своему времени. Слух не подвел: он понял, что Гераклом его не звали, и Роландом тоже. И что герои больше подвигов не совершают. Он стал думать, решив, что это теперь именно то, что здесь требуется, - и скоро понял, что опять теряет капитал. Поступки ткань сюжетного движения, а мысли не имеют экранного эффекта. Значит, решил он, ему нужны чувства. Нужны не фразы или монологи, а хриплые крики в закадровую пустоту. Не походка и стать, а мимика и взгляд. Нужны не пространство и время - а жизнь: некий круг, по которому мифологический ветер завьется вокруг его фигуры, стоит только ей стать в этот круг, и заведет сезонное кружение пейзажей - весенний, летний, осенний и зимний, - являемых в актерскую игру малым кругом ее времяобращения. И все там негромко, неброско но гулко и значимо; еще и потому, что все как будто можно вернуть обратно, положить на место, с которого снял, сменить на что-нибудь другое... Но это миф, обратного движения нет. Вот здесь был риск, и надо было хорошо подумать, скрывая от камер свое состояние, что нужнее герою: киногенично прожитая жизнь или хорошая игра. Бытие или мастерство.

На этой развилке он приостановился, и его долго не было видно проезжающим камерам. Поговаривали, что он спился в самом начале карьеры, поэтому из него ничего не получилось. По другой версии - начал принимать героин, губительный для киножизни стимулятор героизма, и стал проваливать все роли еще на доэкранной стадии работы. Говорили, что он связался с девками, погряз в дешевом порно. Еще говорили, что он неудачно женился, и все дело в этом. А в общем-то никто о нем особенно не размышлял: подумаешь, минутный просверк в двух запоминающихся кадрах. Хотя минута киновремени - хороший средний капитал, с которым ему обеспечено безбедное существование на разворотах глянцевых журналов; хотя скорость и находчивость, с которыми он набрал свой капитал, обнаруживают в нем недюжинный потенциал, - мир так быстро и бесповоротно менялся, что в нем мгновенно пропадали звезды и не такой величины.

На рассветную набережную, как ему показалось, он вышел удачно: попал как раз к началу дня в участок мира, вполне отвечавший за прочность оставляемого там героями следа. Это было видно сразу: по набережной парами и в одиночку гуляли старики. Минуя скамейку, нарочито ее зацепил, чтобы вздрогнуло мерзнущим телом рассеянное прошлое от столкновения с энергичным "теперь": звякнул хрусталь, метнулось маленькое пламя тонких длинных свечей, грянул выстрел в висок, обрывающий скрипку на полуфразе... Он извинился, пошел по аллее к гостинице. На него оборачивались, замечая нетипичную для времени и местности осанку.

В поисках нового равновесия выгибая спину и поводя плечами, он расставлял у себя в комнате, на полках модернового дизайна, прямые рюмки без узора. Нечаянно сталкиваясь с собой в зеркале взглядом, он вздрагивал - настолько образ стал определенней. Определенность с непривычки утомляла.

Взяв билет на вечерний сеанс в местном кинотеатре, он, осторожно убирая из света лицо, смотрел в спокойствие воды, в первом кадре скатившейся от горизонта до берега, отдыхая в чужом отработанном мире. Там герой сначала пребывал в покое, где есть небо со звездами, что досталось ему от народа в наследство, и глубокое озеро - собственное бытие: плыл - и вялые волны тянул за собой. И вдруг он произнес всуе имя бога возможного будущего - такая оплошность. Это услышали его соглядатаи: подземная перепонка родниковой воды и облака других озер, плывущие над морем ночи - такая метафора. И послал ему этот бог много сумерек - низких, безлунных, где листва намокает, погружаясь в туман, и где никак не получалось у героя вычислить другое неизвестное в сложнейших уравнениях признаний, что произносятся скороговоркой, отбирая для жизни - антитеза игры - лишь соответствующие этой музыке души... В гостиницу он шел пошатываясь. Его сильно тошнило от пошлости, которой он наглотался, и ему нравилось, что встречные принимают его за пьяного. Он вглядывался в силуэты прохожих, силясь понять: каким образом на такой глубине здесь пристывает содержательная твердь? И почему от этого здесь никому не стыдно? И как это с героями произошло? А хуже прочего его замучили мечта о подвиге и скрытый героизм, как ни были они смешны здесь и теперь.

Дни его были пока очень коротки: волна, подбросившая солнце, сразу полдень и вечер - трава загустевала черной тенью. Надо было жить. И подвигом теперь могло быть только преодоление себя. Под вечер выходя на набережную, он попадал в красиво движущийся ветер. Шуршали жесткие, круглые, будто скатившиеся с косогора кусты, за ними прятались застенчивые деревянные скамейки. Во всем была дразнящая недосказанность пока минующих его сюжетов. Надо было жить.

По валунам прокатывались тени - он поднимал глаза и видел равнодушные бедра гуляющих женщин. Он опускал глаза.

Разглядывал расправленные на коленях пальцы - они уже немного дрожали. Опознавая и тайно преодолевая навязанную стилистику, он растил в себе непостижимое, неритмичное сердце - свет его вспыхивал и погасал нелогично, минуя обожженные софитами фигуры див, сбиваясь в неожиданную отзывчивость там, где заглядывали в его лицо бледные, хрупко сложенные девушки с ни о чем не говорящими именами, что пребывали рядом так неощутимо, будто солнце отскакивало и уворачивалось от их рук, укатываясь под уклон вечереющих улиц в занавешенные пустыми экранами кинотеатры, где он губами ловил их прохладные, по пунктирам дыхания проходящие чувства. Извивами мечтательных мелодий возвращаясь под свет фонарей, находил их на низких скамейках под стенами, где сидели с опущенными плечами, обучаясь у стен белизне и молчанию. Он водил их к себе и отпаивал кофе и чаем, но более живыми они не становились: лежали, неподвижно разглядывая звезды, разбуженные среди ночи лунным светом. Глупо движущимися руками пытаясь не позволить им этого одиночества рядом с собой, он просыпался в пустой комнате, где свет взбегал на потолок по сдвинутой в сторону шторе, и грустил. О том, что легкость, ветреность и юность так напрасны, что он не тот герой, который мог бы вести такой сюжет: улыбка мигу, посторонившаяся вечность, свободный доступ людей друг к другу, не помогающий завязать разговор.

Ночами возвращался на другой конец тоски через двоякодышащий город, там лежал на песке у отражением неба покрытой воды новым утром. Нехотя поднимался, разбуженный громким смехом сильных, ловких, загорелых девиц, и гонялся за их быстро сохнущими лодыжками с жаром, набившимся под одежду, стараясь подражать героям: догонять, побеждать, идти в обнимку по прямым дорогам - и, принужденные остановиться в кадре на размазанном по горизонту закате у обширной воды, производили впечатление довольных молодостью, чуть заносчивых статистов.