И нужно сделать это быстро, за два, максимум, три дня. И когда в Германии воцарится хаос, когда лидеры СССР, Англии, Америки обратят внимание на нашу деятельность — тогда и только тогда мы атакуем хунту, и мы её победим. И заключим свой мир. От нашего имени, на наших условиях.

И построим новую орденскую Германию, где черный орден ?? будет править, как наши предки-тевтонцы когда-то правили Прибалтикой. Или так, или мы все мертвы, друзья. Решайтесь.

Я закончил речь, оглядел присутствующих. Вот теперь нацисты наконец заволновались, каждый думал тяжкую думу.

Первым среагировал все тот же Мюллер:

— Я подтверждаю информацию рейхсфюрера. Ольбрихт и Бек на самом деле близки к заключению перемирия с большевиками и англо-американцами. Все документы уже готовы, они будут подписаны со дня на день. И ликвидация ?? тоже запланирована. Если мы будем бездействовать, то нас всех достанут прямо из кроватей и перережут, как в свое время ?? перерезало штурмовиков Рёма.

Снова ложь. Мюллер повторил мою ложь, слово в слово и с самым авторитетным видом. Зачем? Но сейчас неважно. Важно, что эта ложь работает. И не имеет значения, что никакого мира с Ольбрихтом никто не подписывал, да и никакой ночи длинных ножей хунта против ?? не планирует.

Теперь поднялся начальник главного административно-хозяйственного управления Освальд Поль, за концлагеря формально отвечал именно он:

— Рейхсфюрер, простите. У меня не вызывает никаких сомнений политическая целесообразность вашего плана. Но практически перенести опыт Равенсбрюка на всю территорию Рейха и оккупированных нами территорий — невозможно. На это нет ресурсов. Наша экономика будет парализована, нам нечем будет кормить освобожденных заключенных, нечем будет подавлять их восстания, которые будут обязательно…

— Но я же сказал, — перебил я, — Восстания подавлять не нужно. Сейчас хаос — наше спасение. А пищу, медикаменты и все необходимое для бывших заключенных концлагерей вы раздобудете, я уверен в вас, дружище Поль.

Поль кашлянул:

— Еще раз простите, рейхсфюрер, но пищу мы можем взять только с оккупированных восточных территорий, а вы упомянули, что в виду скорого мира со Сталиным нам надо гуманизировать нашу политику в отношении русских… Кроме того, сама идея раздавать оружие бывшим заключенным…

— Еду и медикаменты отберите у Вермахта, — бросил я, — Арестуйте все их ресурсы, какие потребуются. Мы ?? или не ??? Мы вернем военщину в стойло или сами пойдем под нож, как бараны? Нет, друзья, я все сказал. Я жду набросок плана по ликвидации всех концлагерей на всех территориях нашего Рейха через час. И каждый из вас должен принять участие, в своей зоне ответственности. Сейчас нужно действовать стремительно. Всё, совещание окончено.

Эсэсовцы не стали спорить, эсэсовцы разошлись. Кто-то теперь уже не мог скрыть искреннего шока, но большинство фюреров все еще пребывали в глубокой задумчивости. Один только Мюллер задержался, чтобы пожать мне руку:

— Я впечатлен вашем мужеством, рейхсфюрер! В очередной раз.

— Могу сказать то же и про вас, мой друг Мюллер.

Когда в помещении со мной остались только Айзек, Гротманн и Аденауэр, я прождал пять минут, в полном молчании, а потом подошел к телефону и набрал кабинет главкома Бека.

— Главнокомандующий на совещании, — доложил мне в трубке адъютант Бека, судя по голосу — близкий к панике.

Значит, началось. За эти пять минут кто-то из присутствовавших на моем собственном совещании уже успел настучать хунте о моих планах. Наверняка именно Мюллер это и проделал. Кто больше всех зигует — тот обычно и предатель.

— Рейхсфюрер Гиммлер желает говорить с главнокомандующим немедленно, — потребовал я, — Сверхсрочная информация. Иначе я бы и звонить не стал.

— Я посмотрю, что можно сделать…

Людвиг Бек подошел к телефону через минуту. И слава Богу. Я больше всего боялся, что адъютант просто передаст трубку Ольбрихту или Гёрделеру, а с этими я каши не сварю.

— Генерал-полковник Бек слушает.

— Это Гиммлер. Гутен таг!

— Гутен?

— Ну для меня гутен, а для вас — не знаю. Вы в курсе про Равенсбрюк?

— В курсе, — холодно сообщил Бек, — Полагаю ваш поступок подлостью. За смелость и гуманность — уважаю. Но вы нарушили наши договоренности…

— Какие еще договоренности? Концентрационные лагеря — моя вотчина. Мы договорились прекратить казни и отпустить всех правых оппозиционеров на свободу, и я это сделал. А никакого указания оставлять в концлагерях всех остальных заключенных я ни от кого не получал.

— Это так. Но вы отлично понимаете риски дестабилизации…

— Это пока еще не дестабилизация, генерал. Дестабилизация будет позже, когда я ликвидирую еще десяток концлагерей. Вот тогда придет хаос. Крах экономики и последующий развал фронта. Вы не можете этого не понимать, вы же военный, профессионал. Вы уже знаете, какие приказы я отдал на моем совещании руководству ??, пять минут назад?