То есть, когда речь идет о конкретной личности, классическая теория может оказаться до некоторой степени верна. Но современные знания изрядно отредактировали древнее философское представление о связи тела и истины. В XVII в. Декарт в своей знаменитой теории о дуальности физического тела и бесплотной души положил начало четкому разделению этих двух явлений. Пытать людей от этого не перестали, но теперь пытки считались рычагом, заставляющим человека сказать то, что он скрывает в своих мыслях. Истина более не считалась чем-то безличным, спрятанным в теле.

До того процесс добывания из человека правды был практически сакральным действием, теперь же он стал жестоким инструментом достижения цели – неизбежным злом, но все-таки злом. Начиная с XVIII в. (эпохи Просвещения) мы видим, как культура движется к отказу от пыток.

«Уже в XVI в. французский мыслитель Монтень высказывал свое отвращение к тому, что полагал лишь садизмом на государственной зарплате:

«Я не в состоянии был поверить, пока не увидел сам, что существуют такие чудовища в образе людей, которые готовы убивать ради удовольствия, доставляемого им убийством, которые рады рубить и кромсать на части тела других людей и изощряться в придумывании необыкновенных пыток и смертей; при этом они не получают от этого никаких выгод и не питают вражды к своим жертвам, а поступают так ради того, чтобы насладиться приятным для них зрелищем умирающего в муках человека, чтобы слышать его жалобные стоны и вопли. Вот поистине картина, которой может достигнуть жестокость».

Его протест был подхвачен в следующем столетии. Все больше такие писатели, как Вольтер, напрямую говорили о пытках как варварской практике. В 1708 г. Шотландия отказалась от применения пыток, в 1740 г. ее примеру последовала Пруссия Фридриха Великого, жесткого воинственного монарха. Против пыток выступали все громче: итальянский писатель Чезаре Беккария приводил сокрушительные для того времени аргументы в своем сочинении «О преступлениях и наказаниях» (1774 г.):

«Никто не может быть назван преступником до вынесения приговора суда… Если доказано, то оно подлежит наказанию исключительно в соответствии с законом, и пытки излишни, так как признание обвиняемого уже не требуется. В случае если нет твердой уверенности в том, что преступление совершено, нельзя подвергать пытке невиновного, ибо, согласно закону, таковым считается человек, преступления которого не доказаны».

И все же пытки не были изгнаны в тайные подземелья: еще в новое время их полагали достойной частью юридической процедуры, как видно по этой гравюре

Дания отказалась от пыток в 1771 г. Испания сделала их незаконными в 1790 г., Франция – в 1798 г., Россия – в 1801 г. Эти официальные объявления следует рассматривать с некоторым скептицизмом, потому что реальные практики могли совершенно не отражать официальную политику. И все же было видно, как меняется отношение к пыткам: теперь они уже не обычный инструмент государственной власти – они ее постыдная тайна. Просвещение было достойно своего имени, по крайней мере в деле изгнания пыток из сферы официальной в сферу тайного и неприглядного.

Для большей части Европы широкое применение пыток осталось в прошлом. Исключений, конечно, хватало: тут можно вспомнить и царскую Россию, и эпоху Ленина и Сталина, не говоря уж о гитлеровских нацистах и фашистах Европы времен Второй мировой войны, а также их позднейших духовных последователях из Греции, Португалии и Испании. Но поступавших так полагали отщепенцами: достойные правительства пытки не применяли.

Подобные воззрения, однако, не касались заморских колоний Европы: там к местному населению относились как к страшным и достойным презрения дикарям, нередко насаждая дисциплину через боль.

Показанное здесь кровавое зрелище – художественное преувеличение, но есть в этом изображении Германии начала XVI в. и доля правды. В религиозных распрях тех времен ненависть была столь сильна, что крайняя жестокость легко находила оправдание

В условиях колоний европейские садисты получили карт-бланш. Во времена короля Леопольда и владычества Бельгии в Конго Рауль де Преморель надзирал за производством гуммиарабика на реке Касаи. Он прославился тем, что насильно поил «вредителей» большими дозами касторового масла. Другой европеец, по имени Альберик Детьяге, стал известен тем, что, когда местные рабочие, пытаясь выполнить навязанный им план по весу продукции, добавляли в каучук землю или камешки, он заставлял их этот каучук есть. Англичанин сэр Фрэнсис Гальтон, один из основателей расовой теории конца XIX в., рекомендовал воздействовать на непокорных носильщиков при помощи кипящей воды или раскаленного песка. А на американских плантациях истязаниям подвергались чернокожие рабы. В Европе пытки искоренили, но за ее пределами их применяли без малейших вопросов.

Как написал один современный комментатор, «Главный инструмент палача – кулаки и сапоги. Все остальное излишне». Надо сказать, что в тысячах армейских казарм и полицейских участков по всему миру большая часть боли и увечий причиняется именно таким образом, без всяких дополнительных ухищрений. Порой пытающие пользуются подручными средствами – ножом, ремнем, бутылкой или горящей сигаретой.

Но большая часть из нас, думая о пытках, представляет себе всевозможные приспособления: камеру с загадочными механизмами, зубчатыми машинами, колесами, крючьями и так далее. Это происходит не только оттого, что мы смотрим слишком много фильмов ужасов. В течение многих столетий люди изобретали устройства для пыток куда более сложных и методичных, чем избиение.

Превращение пытки в ритуал имеет большие последствия. Пытающий при этом полагает, что он действует не из звериной жестокости, а отстраненно и обдуманно. Обезличивание участника в этом случае важно. И в испанской инквизиции, и в советском КГБ применялись пытки ради «высокой» цели. И там, и там велись обстоятельные записи этих допросов, превращающие дикость в корректно-формализованный процесс. Это объясняет давнюю популярность таких продвинутых устройств, как дыба и тиски.

Советские «психиатры», приравнивавшие диссидентство к психическому заболеванию, накачивали своих «пациентов» психотропными препаратами. Священники в инквизиции полагали, что ими движет не личная злоба, а стремление к высшему благу: они действовали во имя Бога, Церкви, Католического сообщества и даже спасения души своих жертв. Отсюда происходит и капюшон на голове палача, делающий его анонимным, и сдержанная ученая манера речи самого инквизитора. Поэтому таким неожиданным оказывается срыв личины, как в истории францисканца Ангело Кларено, случившейся в Италии в 1304 г. Один из инквизиторов потерял терпение, столкнувшись с религиозной твердостью своих жертв: