Айвен Джошуа Чемберс не заметил, как вышел на берег Серпентайн. Река всё так же неспешно несла свои воды, безразличная к людям, к их заботам и горестям, к их радости и счастью. Старик поднялся немного вверх по течению, увидел знакомый мостик и скамейку возле него. Скамейка Полли... Они так и не поженились, два счастливых старика, слишком мало прожили после встречи. Хотя, говорят, что Билли всё же успел сделать ей предложение. Полли умерла вскоре после его возвращения — совершенно счастливой. Увидела своего жениха, молодым и красивым, не замечая морщин на его лице и седины в волосах, и даже не поняла, что сама давно состарилась. Для неё жизнь замерла в день расставания, и глаза вторили сердцу. Билли после смерти любимой тихо таял и через два месяца последовал за ней, а скамейку так и зовут до сих пор скамейкой Полли.

Барон Чемберс тяжело опустился на тёплые, нагретые солнцем доски, упёрся подбородком в сложенные на набалдашнике трости ладони. «Вот оттуда, из-за того дерева, вылетел дисколёт, — вспоминал он, — во время той знаменитой битвы, в которую до сих пор никто не верит, кроме непосредственных участников. Но вот что интересно: Кэти мне поверила — сразу, безоговорочно, хоть и пыталась свести всё к шутке о дешёвом романе. Хотя... не во всём, какие-то мелочи вызывали усмешку, но вот про сопряжённые пространства она выспрашивала с особой дотошностью, и даже не усомнилась, что они существуют. Я как-то не думал, что дар миропроходчества может передаваться по наследству, кто знает? Хотя... если держаться теории о генной памяти, то вряд ли моя внучка получит хоть какие-то крохи из её богатейших запасов. Чтобы включилась память предков, нужно очень сильное потрясение. Как у меня тогда, в детстве, когда заблудился в этом вот лесу. А у Кэти получилось всё слишком быстро и всё сразу. Когда сын и невестка погибли при крушении поезда на Кенсингтонской эстакаде, крошке Кэт не было и полугода. После моей смерти девочка будет страдать, но не слишком. Сильнее будет разочарование, чем горечь утраты. Но — я не буду менять завещание. Пусть всё идёт так, как идёт»...

Старик, убелённый сединами, смотрел на спокойное течение реки. Глаза его светлели, морщины разглаживались, губы улыбались. Сухой, слегка сутулый, сейчас он сидел прямо, расправив плечи и сложив на коленях руки. В траве, у самых ног, валялась упавшая трость. Серпентайн, сейчас тихая, спокойная, была всё так же безразлична, по ровной, едва движущейся глади плыли отражения облаков, сверкали солнечные лучи, серебристо всплёскивала рыба.

«Жизнь, — думал Айвен, — как эта река. Наш путь в этом мире такой же вот „Серпентайн“: тонкой, извилистой змейкой проскальзываем мы по проложенному для нас кем-то другим руслу, или пробиваемся сквозь пески, огибаем камни, падаем водопадами с горных уступов, пробивая свой собственный путь. Мним себя рекой, не понимая, что каждый из нас всего лишь капля в общем потоке. Жар солнца испаряет нас, а время сдувает песок, и след наш стирается, становится ветром и землёй. И моя жизнь тоже капля. Маленькая капля, которую подхватит ручей, отнесёт в реку, а река домчит до моря. И кто я? И где я буду? Где будет моя жизнь? Здесь ли пройдёт, растворившись в воздухе? Или её унесёт в море? Или эту каплю впитает в себя земля? Разве это важно...»...

Он снял шляпу, бросил её на скамью. Воздух, спокойный и сонный летним полднем, будто по заказу, рванул в лицо свежим, порывистым ветром. Счастливо улыбнувшись, старик прикрыл глаза. «Пора попрощаться с этим миром, — думал он, — попрощаться... засиделся я здесь»...

Барон Чемберс посмотрел на ненужную больше трость, подцепив носком сапога, отбросил её в сторону, откинулся назад, положив руки на спинку скамейки. Подняв голову, смотрел, как солнце, попав в лабиринт лепестков цветка, лучом металось по рукояти, пытаясь выбраться. Драгоценная рукоятка сверкала, разбивала солнце на тысячи, десятки тысяч огненных струек и выпускала острыми, длинными лучами.Но набежали тучи — и в миг, лишившись внешнего света, рукоять стала прозрачным камнем, на первый взгляд пустым, полым внутри. Лишь только внимательно присмотревшись, можно было разглядеть идеальные грани лепестков. Перетекающих один в другой, расцветающих. И неподвижных — пока нет солнца...

— Как порой мало надо, чтобы понять такие простые вещи, — проговорил вслух старик. — Джипси, дорогая, я знаю, ты сейчас где-то рядом, ты всегда рядом со мной... Ты помнишь ту притчу про черепаху, влюбившуюся в камень? Я всю жизнь пытался понять, зачем черепахе нужен камень, что это? Зачем любить существо, которое в самом принципе не способно ответить? Но всё оказалось просто: камень — это наше перераздутое, огромное, невероятно жестокое «Я». Когда-то, в далёкой юности, или ещё раньше, в детстве, мы вдруг осознаём себя неповторимыми, и носимся с этой отдельностью, самостью всю жизнь. Носимся, истекая кровью от собственной жесткосердности, чёрствости — и одиночества. И только когда поймём Бога, когда обретём его в своей душе, когда, научившись стучать, попросим — только тогда жизнь снова открывается перед нами и возвращает в гармонию — ту, какая была в детстве. Правильно говорят, что старики и дети похожи. Всё правильно... Ведь они живут в мире — с собой, со всеми живыми существами, с самим миром. Я столько знаю, а вот казалось бы такую простую вещь понял только сейчас... Джипси, все мы лишь маленькие, микроскопические капельки, безликие в широте Вселенной, не знающие себя, но наделённые способностью увидеть Бога...

***

— Нет, нет, вещи разберёте потом, — бросила Кэтрин, отсылая горничных. — Прочь, прочь, глупые овцы! ...нет, это не тебе... я тут прислугу выпроводила, не тебя же, — она рассмеялась в раструб аэрофона, поправила наушник и, не прерывая разговора, достала из сумочки пачку дамских папирос.Вытянула одну, закурила,плюхнулась на кровать:

— Да, курю. Да, имею право. Ой, ну не будь занудой, Джоджи! Думаешь, мне легко было изображать из себя примерную девочку перед этим замшелым пнём — моим дедом? Да не, я погорячилась, не обращай внимания. Мой дед кто угодно, но не маразматик. Видишь ли, я его очень люблю, но надо же понимать, что жизнь не стоит на месте, что всё меняется. А они даже эту глупую моду на корсеты не отменят! Чёрт, чёрт, чёрт!!! Все рёбра болят, а ведь я надела упрощённый вариант! Эх, будь моя воля... — юная баронесса потёрла спину, сморщилась. — То ещё пыточное приспособление, хорошо, хоть кринолины вышли из моды, а то вообще бы с ума сойти можно было... Ага, ты ещё панталоны до щиколоток вспомни! — Девушка рассмеялась. — Да нет, не сержусь. Нет, не деспот...Фантазёр, скорее... Слушай, дед рассказал мне презабавную историю, и многое хочется обсудить... Как что делать? Бросать все свои дела и быстро сюда... ну... я ведь могу передумать выходить за тебя замуж. Ха-ха-ха... и останешься ты тогда ну очень знатным, но жутко нищим, — Кэти стряхнула пепел прямо на покрывало, ещё раз затянулась и бросила папиросу в цветочный горшок. — Всё-всё, до встречи, милый, всё, сказала, мне ещё надо привести себя в порядок, скоро обед. О... ты даже не представляешь, насколько соскучилась... Всё, целую! — Она чмокнула губами, изображая поцелуй, и сняла наушник.

Пройдя к зеркалу, запустила руки в волосы. На пол посыпались шпильки, упал шиньон, а девушка, тряхнув короткими, едва достающими до плеч волосами, посмотрела на своё отражение. Юная, красивая, эффектная — она себе нравилась. Белая кожа, нежно-розовый румянец на скулах, тёмные каштановые волосы, холодные, пронзительно-серые глаза, яркие губы. Кэт провела пуховкой по носу и, рассмеявшись, бросила её в несессер.

— Боже, какие глупости! А ещё придётся выдержать кучу балов и приёмов. Как всё надоело, но... дедушка прав — в Роузвуде почему-то дышится легче, — она вернулась к кровати, достала из чемодана плоскую фляжку с виски, сделала глоток, поморщилась. Закурив, прошла на балкон.

С увитого плющом балкона хорошо просматривался двор и западное крыло. Кэтрин прислонилась к стене и, чувствуя, как приятно холодит спину старая кирпичная кладка, замерла. Стояла долго, папироса уже осыпалась пеплом, а она всё смотрела в одну точку. Этой точкой была башенка,положившая начало поместью. На смотровой площадке виднелся тёмный силуэт. Человек стоял неподвижно, видимо, тоже вглядывался в даль. Потом, помахав рукой — девушка была уверена, что ей -сместился к стене и будто растворился.