– Да.

– А мне как сказали, я не поверила. Давно у нас доктора нет.

– Ты бы хоть представилась, раз вошла.

– Верой зовут.

– Так зачем пришла?

– Меня баба Маня прислала, говорит, доктор новый приехал, наверно совсем голодный. Мы вам поесть принесли.

Теперь я замечаю на столике накрытый салфеткой поднос.

– Спасибо.

Подхожу к столику и откидываю салфетку. Боже мой, какой прекрасный поднос. Я чуть не застонал от неожиданности. На разрисованной буйной растительности леса Иван Царевич бьется с заморским чудищем.

– Что это?

– Это каша, - недоумевает девушка.

– Я говорю, кто рисовал поднос?

– Это я и нарисовала.

– Красиво.

– Доктор, у нас в каждом доме рисуют. Подносы, шкатулки, табакерки, ложки, тарелки, кружки, матрешки... Землю то нам запрещают обрабатывать, вот и занимается кто чем может, большинство рисуют, все потом продают. Подспорье хоть какое то.

– Это почему же землю вам нельзя обрабатывать?

– Плохая она. Больная вся. Мы же на полигоне живем.

– Ну и что?

Девушка мнутся.

– Да вот, стреляют... всю землю там... осколки... еще что то... всякие порошки, жидкости... Все пропитывается этим...

Я начинаю есть. Девчонка смотрят на меня, как на идола.

– Доктор, вы не женаты?

– Не женат

– Я тоже так думала, у вас кольца нет. Вообще, это замечательно. То есть, извините, доктор... Здесь вообще то парней много, вона, целая воинская часть, но ведь то ребята пришлые, они не постоянные, отслужили и ушли, а нашим девушкам нужно иметь надежных...

Мудрая эта Верка. Ишь как рассуждает. Они все такие что ли?

– Мне говорили, что здесь монастырь есть?

– Да. Шамшиевский женский монастырь. Там мать игуменья Аграфена всем заправляет. Серьезная женщина.

– И церковь есть?

– А как же, при монастыре.

– Они тоже прикреплены ко мне... Ну, то есть лечить их должен я.

Вера задумывается.

– Мари Ивановна, та что была до вас, раз ездила туда, но больше... нет. У них свои знахари есть...

Я доедаю кашу и запиваю крепким, но холодным чаем.

– Передайте спасибо бабке Мане. И тебе скажу, хорошо ты рисуешь. Цвет подбираешь отлично. Не бросай, рисуй дальше.

Верка наливается красной краской.

– Я то что, других посмотрите.

– Посмотрю. А теперь, Вера, неси все обратно, мне еще придти в себя надо.

– До свидания, доктор.

– До свидания.

Утром меня будит пожилая, симпатичная женщина.

– Доктор, вставайте. Скоро прием. Уже радио семь отстучало.

Она в белом халате и шапочке.

– Вы кто?

– Я ваша медсестра. Зовите меня Надеждой.

– Хорошо. А меня Борис Дмитриевич...

Быстро пожевал бутербродов, которые с собой привез, запил кипяченой водой, которую Надежда успела вскипятить в титане и переоделся.

У меня прием, но народа нет. Около девяти пришел только старик и пожаловался на правый глаз. У него катаракта и я ничем не могу ему помочь.

– К сожалению вам нужна операция. Здесь мы ее сделать не можем, необходимо ехать в центр.

– Какой ты доктор, - свирепеет дед, - если вылечить глаз не можешь? Бабка Макариха и то лучше тебя...

Старик срывается с места и, хлопнув дверью, исчезает.

– Не обращайте на него внимания, - говорит мне Надежда.
– Он всегда такой. Знает, черт старый, что оперироваться надо, а вот пришел пощупать...

– А кто такая бабка Макариха?

– Есть здесь такая, травами лечит. Вы бы с ней познакомились, умная бабка. Считай, все села к ней ходят.

– Конкурент значит?

– Если конкурент, то это доктор Молчанов...

– А этот откуда? Меня же заверяли, что в округе нет других врачей.

– Этот с воинской части. Он военный, майор.

– И тоже лечит гражданское население?

– Конечно. Он же доктор.

Прошло пол дня. Никого.

– Не расстраивайтесь, доктор, - успокаивает меня медсестра, - все впереди. Люди вас еще не узнали, не поверили. Все будет в порядке.

– Может они все здоровы?

Надежда вымученно улыбается.

– Нет. Они все больны.

Улыбка совсем исчезает с ее лица.

– Они, доктор, очень тяжело больны. Мы же живем на полигоне...