«Мрр-няу», – о ее ногу потерлась кошка. Серая кошка. Серая, пушистая – как их кот. Как их Ас… Аслан!

– Аслан! Аслан! – зовет Анна со слезами. – Аслан, где Дик? Где наш песик? Умер?

На первом этаже открылось окно и послышалось «Па!» тети Агафы.

Сколько лет Анна не слышала этого «Па!».

А вскоре раздался и истерический крик матери:

– Держите меня! С ума сойти! Дитя мое!

Зажглись два окна, хлопнула дверь, заскрипела лестница. Да, эта лестница всегда скрипела.

«Спускаются», – думает Анна, уже зная, что, спускаясь, они непременно заденут столик с китайской вазой, из-за чего разразится скандал.

Вот он и начался.

– Душа моя, опять этот стол! Когда-нибудь мы убьемся насмерть!

И тетя Агафа:

– Клио, дорогая моя, куда же я его дену, если здесь его место?

Место столика – там, под лестницей. Место скамеечки – перед бархатным креслом, а если ты сидишь на диване, то у тебя нет скамеечки для ног. В доме у всякой мелочи свое место, ведь в то время, когда Бог сотворил столики, скамейки и все прочее, Он, Своей премудростью, поместил их именно там, где их и нашла каждая хозяйка. Все они одинаковые. Рухнула Российская империя, изменился лик земли, а Варвара Васильевна волнуется из-за воды, капнувшей на атласную обивку кресла – того кресла, которое два дня спустя будет выброшено из окна вместе со всей прочей мебелью. И Прасковья Афанасьевна, дабы ничто из ее хозяйства не пропало, оставалась в доме и тогда, когда он уже был окружен пламенем, так что в конце концов сгорела заживо. Такая же и тетя Агафа, такая же и мать Анны. Вот они – точь-в-точь такие, какими она их оставила.

– Стой, тебе говорят! – спорят они за дверью, кому взять ключ, кому отодвинуть засов. – Яври му [67] !..

«Яври му»! Немного на свете таких слов, которые ударяют в ухо как колокол, как голос из другого мира. Они звучат из мира ушедшего и с ностальгией отзываются в мире зарождающемся.

Первый мир Анны – это был радостный и благополучный мир вокруг их дома в Городе. Простые люди, довольные и спокойные. Непрестанным пиршеством была ее первая жизнь возле кухни бабушки Локсандры. Зачем ей фальшивые игрушки из «Бон Марше» [68] , когда все, что имелось в доме, было в ее распоряжении?

– Бабуля, что мы сегодня делаем?

И что они только не делали! Развязывали тюки с тряпьем и искали в них лоскутки для кухонных прихваток, варили варенье из розовых лепестков, красили яйца и пекли пасхальные цуреки [69] , или же отправлялись в Ферапию [70] к дяде Коцосу на именины. Да, ты не забыла, что сегодня именины у дяди Коцоса?

Каждое лето они выезжали на Халки [71] . А позже, когда семья на несколько лет переселилась в Пирей [72] , уже не было надобности выезжать за город: их дом в Кастеле [73] стоял у самого моря. Ах, как чудесно жилось Анне в Пирее!

Да и годы в колледже, по возвращении в Константинополь, что о них сказать? И это были счастливые годы. Такие счастливые, что жаль, что они миновали.

За три следующих счастливых года Анна должна была окончить колледж и поступить в университет. Если бы не пришло злополучное письмо из Батума. То самое письмо, разделившее ее жизнь на до и после.

Дома письма из Батума всегда становились камнем преткновения, поскольку отвечать на них должна была Анна. В Батуме жил дядя, брат ее матери, он содержал их семью.

– Пиши, тебе говорят! – настаивала мать.

Анна сидела с пером в руке и рисовала на промокашке петушка.

– Анна, пиши.

– Что писать?

– Напиши: пусть Бог убавит дней от нас и прибавит ему.

– Тьфу!

И после этого начинался скандал.

Анна не была неблагодарной, она понимала, что не кто иной, как дядя Алекос, живущий на Святой Руси, платит несметные лиры за ее обучение в колледже, что он раньше – до женитьбы на тете Клод, которая теперь водит его за нос, – присылал им икру, русские золотые иконы и позолоченные ложки и рюмки – на всех них была царская печать с двуглавым орлом.

«На Святой Руси есть все блага Авраама и Исаака», – узнав это от бабушки, Анна решила, что даже Рай – и тот находится в России, где все велико и обильно. Даже час там длится дольше: «Я тебя жду битый русский час», – говорила Локсандра бакалейщику, когда тот медлил.

Дядя Алекос, живший на райской земле, в России, казался Анне Богом. Грозным Богом Авраама и Исаака, которому, чтобы его ублажить, надо петь во струнах и органе [74] , ведь он пообещал тебе Землю Обетованную, к тому же не потребовав от тебя за это ни единой кровной жертвы. Каждый год с приближением сентября Анне виделись черные ангелы, виделись до тех пор, пока она не убеждалась, что и этот ее учебный год оплачен. Что же касается университета, обещанного ей в дальнейшем, за него Анна была готова принести любую жертву. Будь у нее давидова арфа или иерусалимские кимвалы, – тогда она, быть может, могла бы достойно восхвалить своего благодетеля, но перо здесь бессильно. Потому всякий раз и случался скандал. Ибо что можно написать человеку, которого ты видела лишь несколько раз за всю свою жизнь, да и увидев – сразу бежала прятаться под стол или за шкаф.

Когда дядя приехал в последний раз, он привез с собой жену, чтобы та поцеловала руку бабушке – то есть его матери.

Жену дяди Алекоса звали Клод. Она была француженкой, утонченной француженкой, и ворвалась в дом подобно урагану, перевернув в нем все вверх дном. Все она хотела видеть, все ей надо было знать: и сколько масла кладется в еду, и сколько платят служанке, и почему живут они на Большой улице Перы, не желая переселиться в более дешевый район. Зачем им животные – ведь от них одни микробы, надо их прогнать.