— Вполне, — кивнула Жуковская. — Только мне кажется, что к русскому принцу они тоже прислушаются.

— Может быть, — согласился Саша. — А на каком языке писать? Немецкий у нас язык науки? Знают ли итальянские профессора сие варварское наречие?

— Можно на двух языках написать: немецком и французском, — предложила хозяйка.

— Можно. С вашей помощью. На французском я уже могу худо-бедно общаться с друзьями, но не с профессорами университетов Италии.

— Хорошо, — кивнула Жуковская. — Напишу.

— Интересно, сколько в Италии университетов? Ведь наверняка в каждом городишке на вершине каждой уважающей себя горы.

— Не знаю, — улыбнулась Жуковская.

— Мне кажется, он из Турина. Но я совсем в этом не уверен.

— Значит, прежде всего пишем в Турин. В письме к Ленцу оставляем про письма в итальянские университеты?

— Конечно. Надо же польстить мэтру.

— «У меня нет никаких научных заслуг», — продолжила Жуковская, — «так что, конечно, не мне переписывать ваш учебник, любезнейший Эмиль Христианович, однако мы с моей тетей Еленой Павловной собираемся открыть физико-математическую школу имени Магницкого для тех гимназистов, которые в состоянии освоить интегральное исчисление. Думаю, таких найдется немало. Я надеюсь, что это поднимет престиж физико-математического образования, к сожалению, до сих пор недостаточно оцененного. И для школы Магницкого нам нужен новый учебник. Если вы позволите, я могу высказать свои соображения на эту тему, и буду счастлив, если вы согласитесь стать его редактором. Академик Остроградский уже согласился помочь нам с составлением задач для вступительных испытаний по математике».

— Нормально? — спросил Саша.

— Вас не зря сравнивают с Петром Великим, — заметила Жуковская.

— Пока у меня заслуг для этого примерно столько же, сколько для переписывания учебника Ленца. А эффективность, наверное, будет не лучше. Я где-то читал, что большая часть проектов Петра Алексеевича умерла вместе с ним. Что в общем естественно для авторитарной модернизации. Модернизация быстро растворяется в воздухе, и остается один авторитаризм.

— Вы не правы, Ваше Высочество! — заметила Александра Васильевна. — От него многое осталось. Посмотрите вокруг! Это не допетровская Русь.

— Ампир, классика, барокко… что там ещё? Да, окно в Европу пока функционирует, и по балтическим волнам за лес и сало к нам еще что-то возят. Но не сомневаюсь, что со временем найдется человек, который заколотит его обратно. Ибо наносное.

— Почему вы так думаете?

— Потому что Европа — это не мебель с кривыми ножками, не кринолины под юбками и даже не сортиры со спуском. Это государственные институты, гражданские свободы и доверие друг к другу.

— Я читала вашу конституцию, — тихо сказала Жуковская.

— Рукописный вариант?

— Да.

— Интересно, сколько их… и как?

— Очень радикально.

— Это сейчас так кажется. Лет через десять лежания в пыли будет смотреться махровым монархизмом.

— Мой отец всегда был сторонником самодержавия, — заметила Жуковская, — но не самовластья.

— И в чем тонкая разница?

— Самодержец может принимать любые законы, но обязан сам им следовать.

— Слишком велик соблазн в каждом неудобном случае принимать новый закон. Впрочем, для этого необязательно самодержавие, и ручные парламенты бывают. Но самодержавие значительно ускоряет процесс.

— Не всегда. Честный человек не будет этого делать.

— Честным людям вообще не нужны законы. Как говорится, церковь для грешников.

— Вы часом не анархист? — усмехнулась Жуковская.

— В анархизме есть рациональное зерно, в том, что касается самоорганизации общества. Но воры и обманщики не позволят нам обойтись без власти. Я недостаточно верю в человечество, чтобы быть анархистом.

Небо за окном из лимонного и бирюзового стало синем, и хозяйка зажгла свечи, белые и коптящие. В комнате запахло горелым жиром. Саша поморщился.

— Я много читаю, — извиняющимся тоном сказала Жуковская, — и мне не хватает восковых свечей. Вы не думайте, нам их выдают. Четыре белых, одну желтую и три сальных на день.

— Потерплю, — сказал Саша. — А что же в крестьянских домах жгут? Лучины?

— Не только в крестьянских.

Жуковская села за секретер и взяла примерно такой же письменный прибор, который Саше на гауптвахту передала Мама. Написала немецкий вариант письма Ленцу и отдала Саше.

Он пробежал глазами, понял процентов десять, но решил довериться переводчице.

— Да, есть в этом мире вещи совершенно для меня недоступные, — заметил он.

— Почему недоступные? — спросила она. — Я не сомневаюсь, что вы выучите немецкий.

— Немецкий выучу. Но почерк! Уважаемый учитель Лагузен, конечно, несколько поправил дело, но все равно кощунство подписывать этот каллиграфический шедевр моими недостойными каракулями.

— Не такой уж хороший у меня почерк, — скромно улыбнулась Жуковская.

— Все познается в сравнении, — вздохнул Саша.

И подписал: «Всегда ваш, с неизменным почтением Вел. кн. Александр Александрович».