Мужчина попытался овладеть собой. В конце концов, любая женщина обделена умом — даже та, которую читают мудрой старухой.

— Мне кажется, Джан ошибается. Белые ушли и никогда не вернутся! И она не сказала, что они станут плохо относиться к Байсан. Они богаты, а богатые люди способны купить все что угодно. Даже счастье. Мы получили от них большие деньги. Пусть хранятся, как приданое для Анджум. Я хочу, чтобы она тоже была счастлива.

Прошло немного времени, и стало ясно, что Байсан бесследно исчезла. Арджум никому не говорила, что ее унес джинн. Когда кто-то спрашивал, куда подевалась сестра, отвечала, что не знает. История с джинном осталась ее маленькой тайной.

Она слишком рано постигла одиночество, познала чувство утраты. Иногда она неподвижно стояла на краю оазиса и словно чего-то ждала. Какого-то объяснения или знака. С ней происходило что-то странное: знакомая с детства, полная солнца и простора картина разрывала ей сердце.

Анджум вспоминала, как они с сестрой ловили шустрых ящерок с лоснящейся кожей, желтым брюшком, крапчатой спинкой и изящной вытянутой головкой. Строили дня них загоны и домики, а потом выпускали. Как с визгом убегали от извивающихся на песке змей. Как хохотали над неутомимыми шустрыми феньками с их огромными смешными ушами и терпеливо наблюдали за страшными с виду варанами.

В оазисе они возились с маленьким ягненком, придумывая для него имя и тайком повязывая ему на шею ленточки. Они всегда были вместе, испытывали одинаковые желания, и, случалось, одна говорила то, что только что хотела сказать другая.

Гамаль и Халима не вспоминали о Байсан, по крайней мере, вслух, и девочка думала, что пески способны поглотить не только мертвые тела, но и живую человеческую память. Возможно, когда-нибудь она тоже забудет то, о чем позабыли родители, но сейчас Анджум так не казалось. А еще она задавала себе вопрос: будет ли Байсан помнить о ней, тосковать и желать, чтобы они встретились?

Рассвет бросал на город розоватые отблески, тогда как небо над головой было окрашено в аметистовый цвет. Первые солнечные лучи освещали черепичные крыши домов, согревали лениво дремавших у порогов собак.

Просыпались улицы, базары, кофейни; сладковатый дым смешивался с мелкой белой пылью, летевшей из пустыни. Были слышны крики птиц, рев ишаков, разговоры ранних торговцев и скрип цепей норий 2 .

Город был поделен на две части: европейскую и арабскую. Как водится, французы присвоили себе все, что считали нужным присвоить: ту часть укреплений, что возвышалась над портом, все достаточно плоские с удобными подступами участки земли.

Европейцы отремонтировали форт, перестроили мол, расширили порт и произвели раздел мечетей, превратив часть из них в христианские церкви. Они оставили у себя в руках и под неусыпным оком всю гражданскую и религиозную администрацию. То было превосходство силы, а не культуры или разума.

Большинство французов не понимали и опасались арабов, истинных детей своей страны. Тех, кто не знал усталости в этом изнуряющем климате, обходился горстью фиников и несколькими глотками воды, тогда как европейцев без конца мучила жажда.

Вот и сейчас, когда майор представлял стакан, до краев наполненный чистой прохладной водой, его горло сжимали спазмы. Хотя было еще довольно рано и не слишком жарко, Фернан уже опустошил свою флягу.

Франсуаза ни о чем не просила и ни на что не жаловалась. Так бывало всегда, когда она пребывала в своем мире. В этом случае она ничего не замечала и могла вытерпеть все что угодно.

Проснувшаяся девочка обводила окружающий мир недоуменным взглядом. Ее рот изумленно приоткрылся; через несколько мгновений она заплакала, а потом принялась вырываться и истошно орать.

Ночью, когда Фернан вез Байсан в седле, она ни разу не очнулась. По-видимому, она привыкла к покачиванию «корабля пустыни», который не раз перевозил с места на место родителей, ее саму и их нехитрый скарб.

Майор заговорил с девочкой по-арабски, но это не подействовало. Оставалось поскорее добраться до дома и попытаться успокоить ее там.

Особняк, в котором жили Фернан Рандель и его жена, стоял на берегу, откуда открывался великолепный вид на бескрайние водные просторы. Дом окружали высокие, казавшиеся почти черными кипарисы, в саду цвели бугенвиллеи с ярко-пурпурными и медово-желтыми цветами, были высажены магнолии, алоэ и кустарники мирта.

Франсуаза заявила, что девочку надо вымыть, но при виде ванны с водой Байсан испуганно закричала.

— Они почти не моются водой, — сказал Фернан. — В пустыне ее слишком мало.

— Тогда чем?

Майор усмехнулся.

— Иногда — верблюжьей мочой…

— Какой ужас! Она не может оставаться такой грязной! — возмутилась Франсуаза.

— Не трогай ее. Пусть немного привыкнет.

Девочку заперли в одной из комнат. Она продолжала плакать и ничего не ела. Франсуаза начала нервничать. Чтобы как-то отвлечься, она писала на листках «Жозефина», «Мадлена», «Клотильда». Она выбирала имя, французское имя для арабской девочки, которую собиралась удочерить.